Ей самой хотелось иметь большую семью.
Она выставила всего два условия: чтобы оба ребёнка имели хорошее обеспечение, и чтобы между ними не было погодков.
Это слишком сложно.
Пусть хотя бы один ребёнок станет хоть немного самостоятельным, а потом можно будет задуматься о втором.
Сейчас Ольга тоже кивала, соглашаясь с мужем, но внутри оставалось чувство тревоги.
Она выросла в атмосфере постоянного долга.
Он напоминал сквозняк: его невидно, но всегда чувствуешь холод.
Иногда он даже сбивал с ног.
Как сейчас. — Ты, наверное, прав… — тихо сказала Ольга. — Но ведь она действительно старалась ради меня.
У меня было всё, а у неё — ничего.
Я думала, что когда вырасту — обязательно помогу ей.
А теперь… — Ты, наверное, прав… — тихо сказала Ольга. — Но ведь она действительно старалась ради меня.
У меня было всё, а у неё — ничего.
Я думала, что когда вырасту — обязательно помогу ей.
А теперь… — Ольга, возьми себя в руки! — прервал он её. — Ты уже оказываешь помощь.
Ты ничего не требуешь, даже не отказываешься поддерживать.
Но в разумных пределах же! — Ольга, возьми себя в руки! — прервал он её. — Ты уже оказываешь помощь.
Ты ничего не требуешь, даже не отказываешься поддерживать.
Но в разумных пределах!
В течение десяти секунд Ольга слышала только громкие выдохи.
Муж буквально задыхался от негодования. — Послушай.
Ты ведь не просила, чтобы тебя родили, — продолжил Алексей уже спокойнее. — Быть родителем — это не героическая жертва, а обязанность.
Иначе не стоит и рожать.
А требовать от дочери такого… Это настоящее бесчеловечие! — Послушай.
Ты ведь не просила, чтобы тебя родили, — продолжил Алексей уже спокойнее. — Быть родителем — это не героическая жертва, а обязанность.
Иначе не стоит и рожать.
А требовать от дочери такого… Это настоящее бесчеловечие!
Слова Алексея оказались бальзамом для души.
Ольга почувствовала, как напряжённость сменилась усталостью: теперь она хотела спать.
Сначала она направилась в ванную.
Там случайно задела небольшую шкатулку на полке.
Белую, украшенную сердечками.
В ней они решили хранить все памятные «сокровища», связанные с их ребёнком.
Например, первый выпавший зуб.
Пока там лежал лишь тест на беременность.
Тот самый, с двумя полосками.
Вдруг ей вспомнилось, как они смеялись и обнимались, когда Алексей узнал обо всём. — Ну всё, теперь мы настоящая семья, — сказал тогда муж. — Ну всё, теперь мы настоящая семья, — сказал тогда муж.
С того момента он стал более… серьёзным, что ли.
Более взрослым и ответственным.
Он сопровождал жену на УЗИ, участвовал в выборе вещей, даже выразил желание присутствовать при родах.
Вещи… Они уже приобрели кое-какую одежду.
Ольга заранее запасалась присыпками, подгузниками, кремами.
Некоторые вещи ещё не убрали в шкаф и ящики, но это её не раздражало.
Напротив, каждый раз глядя на них, она понимала, что вступает в новый этап жизни.
После душа Ольга легла на кровать и обняла себя.
Снаружи барабанил дождь.
На стене мерцали тусклые отблески уличных фонарей. — Я не отдам тебя.
Ни за что.
Даже если скажут, что должна, — тихо шептала она, гладя живот. — Я не отдам тебя.
Ни за что.
Даже если скажут, что должна, — тихо шептала она, гладя живот.
В назначенный день Ольга пришла к матери одна, без Алексея.
Она не сообщила ему об этом.
Это её война, и она намерена выдержать её с достоинством.
По возможности — не потерять мать, но и не потерять себя.
Тамара встретила дочь с телефоном, прижатым к уху.
Она что-то обсуждала с подругой про роддом, но, увидев Ольгу, почти сразу положила трубку. — Я уж думала, ты не придёшь, — сказала она. — Время идёт, на поздних сроках прервать беременность сложнее. — Я уж думала, ты не придёшь, — сказала она. — Время идёт, на поздних сроках прервать беременность сложнее.
Ольга едва сдержалась.
Она молча прошла на кухню и опустилась на стул, ожидая.
Скрещенные на груди руки выдавали её настроение. — Я не хочу с тобой ругаться, Ольг.
Я просто не понимаю.
Я отдала тебе всю свою молодость.
Всю.
Пока другие жили, я работала.
Пока твоя бабушка фотографировала тебя на утренниках, я мыла полы.
Я в кафе-то впервые нормально побывала только после сорока.
