Бельгийские.
Килограмм.
Тетя Оксана оставила записку.
А коробка пуста.
Опять тишина.
Затем прозвучал голос матери — холодный и непреклонный: — Я не открывала.
Оксана передала мне, я передала тебе.
Может, она забыла положить?
Ей уже восемьдесят, может, склероз. — Мам, она же написала в записке: «Спросите у Вали, она обещала передать в целости». — Ты что, намекаешь на меня? — в голосе Нины Петровны появились железные нотки. — Думаешь, я украла конфеты у собственной внучки? — Я ни на что не намекаю!
Просто спрашиваю!
Может, ты открывала их посмотреть, и… — Хватит.
Я не обязана терпеть обвинения.
С Новым годом, — и она повесила трубку.
Иван остался с телефоном в руке, ощущая, как праздничное настроение постепенно уходит, словно воздух из проколотого шара. — Она отрицает? — тихо спросила Тамара. — Обиделась и положила трубку.
Остаток ночи прошел в напряжённой атмосфере.
Оля, почувствовав неладное, замолчала.
Иван пытался вести себя весело, но мысли всё возвращались к разговору с матерью.
К её молчаливым паузам.
К тому, как быстро она замкнулась в обиде, вместо того чтобы вместе разобраться.
Это были всего лишь конфеты.
Килограмм шоколада.
Пустяковое дело, если честно.
Но что-то в этой истории задело душу, не давало покоя.
Первого января Иван проснулся с тяжелой головой и смутным чувством вины.
Он попытался дозвониться до матери — она не брала трубку.
Написал сообщение: «Мам, давай поговорим спокойно.
Прости, если что-то сказал не так».
Ответа не последовало.
Второго января — ситуация не изменилась.
Молчание. — Может, съездить к ней? — предложила Тамара, заметив, как муж в очередной раз проверяет телефон. — Боюсь, она может выгнать.
Ты же знаешь, какая она, когда обижается.
Тамара знала.
Нина Петровна умела обижаться так, что атмосфера вокруг становилась ледяной и пустой.
Она могла молчать неделями, и первым всегда сдавался Иван.
На третий день праздников он всё же отправился к ней.
Мать жила в старом доме на окраине, в той самой квартире, где Иван провёл детство.
Двухкомнатная хрущёвка с низкими потолками, скрипучим паркетом и постоянным запахом чего-то печёного.
Нина Петровна не сразу открыла дверь.
Когда впустила, её лицо не выражало никаких эмоций. — Зачем приехал? — Поговорить хочу.
Мам, давай без обид.
Я не обвинял тебя.
Просто спросил. — Спросил так, будто я воровка, — она ушла на кухню, не предложив снять куртку. — Чай будешь? — Буду.
Они сели за стол, и Иван чувствовал, что между ними стоит невидимая преграда.
Мать подавала чай, ставила сахарницу, вытирала стол — всё как на автопилоте, не глядя на него. — Мам, скажи честно.
Ты правда не открывала эту коробку?
Нина Петровна замерла, чашка зависла в воздухе на полпути к блюдцу. — Опять?
Я же сказала — нет. — Но конфеты не могли просто исчезнуть!
Тётя Оксана написала, что положила их.
Ты обещала передать.
Между вами и нами только ты.
Логика простая. — Значит, я виновата?
По умолчанию? — голос матери стал тише, что всегда было плохим признаком. — Потому что старая?
Потому что бедная живу?
Может, думаешь, я их продала? — Мам, при чём тут это?
Я просто хочу понять! — Понять ты хочешь… — она поставила чашку, и та звякнула о блюдце. — А ты подумал, каково мне слышать от собственного сына, что я украла у внучки конфеты?
У Олечки, которую я люблю больше жизни?
Иван ощутил укол вины.
Да, прозвучало жёстко.
Да, можно было сказать мягче.
Но почему она не скажет правду? — Извини.
Может, ты просто… попробовала одну-две, а потом стало неудобно признаться?
Я пойму!
Правда!
