Немецкий, английский, французский. — Послушайте, Игорь, — понизил голос солдат. — Я могу помочь вам.
Новые документы, переезд в Америку.
Мой отец возглавляет престижную школу, и ему как раз нужен такой человек, как вы.
Талантливый педагог.
Вам больше не придется возвращаться в эту… неразбериху. — Благодарю за предложение, но я вынужден отказаться.
Моя родина ждет меня.
Там моя невеста.
Я должен вдохнуть воздух своей земли.
Если вы уважаете свою страну, вы меня поймете. — Но что же вас там ожидает?
Вы даже не представляете, что там происходит! — Я уже сказал, что меня ждет.
Спасибо вам за все.
Прощайте.
Он вышел из машины и направился к зданию, над которым развевался знакомый до боли красный флаг.
Знакомый и невероятно дорогой. — Значит, вы два года работали на врага.
Два года. — Меня вынудили обстоятельства.
Я оказался там не по собственной воле, — пытался вытереть кровь с губ Игорь, но это не помогало.
Допрос в советской комендатуре продолжался уже несколько часов.
Он говорил чистую правду, но эта правда, судя по всему, не вписывалась в картину, которую требовал майор Сидорчук. — Все вы, предатели, поете одну и ту же песню.
Ладно, сейчас ты поговоришь с товарищем Зиминым.
Он-то тебя и расколебает. …Он прошел через все круги ада, но ни на мгновение не сомневался в правильности своего выбора.
Он был уверен, что разберутся, поймут и отпустят домой.
Мысли о Анастасии, о ее светлых глазах, о доверчивых лицах учеников придавали ему силы выдержать.
Но он не догадывался, что допросы в комендатуре были лишь легкой прелюдией к тому ужасу, который ждал его впереди.
Его признали виновным в сотрудничестве с врагом и дезертирстве, приговорив к пятнадцати годам исправительно-трудовых лагерей в суровом заполярном Коблево.
Особое значение в его судьбе имела случайная фотография, сделанная в Германии, где ему в руки для отчета вручили транспарант с антисоветским лозунгом.
Этот снимок обошел все вражеские газеты и, словно черная метка, лег на стол следователей. — Можно ли написать письмо? — осмелился спросить он у начальника лагеря через пару недель после прибытия. — Кому? — Невесте. — Невеста — не жена.
Не положено. — А матери? — Матери можно.
Если не стыдно. — Мне нечего стыдиться.
Моя совесть чиста.
Взяв карандаш и выданный ему изрядно потрепанный листок, он ушел в барак.
И вместе с другими посланиями, такими же полными отчаяния и надежды, его письмо отправилось в долгий путь к матери, которая, как и Анастасия, все это время ничего не знала о его судьбе.
Это письмо стало для них глотком воздуха.
Марина Сергеевна, его мать, ворвалась в школу словно ураган и, дрожа, протянула заветный листок Анастасии.
Та уже слышала от свекрови, что Игорь жив, а Владимир, вернувшийся с допроса, подтвердил это.
Но держать в руках его слова, видеть его почерк — было совсем другим ощущением. — Мы поедем к нему?
Правда? — в глазах девушки вспыхнул огонек надежды. — Валька пишет, что свидания разрешат только через месяц.
Но тебя туда не пустят. — А если я поеду, и мы там поженимся? — Лида, есть еще один листок… Марина Сергеевна медленно протянула ей второй, исписанный мелким почерком листок.
Там ее сын умолял мать передать Анастасии, чтобы та его не ждала.
Пятнадцать лет — это целая жизнь.
Когда он выйдет, ей будет уже за сорок.
Он не хочет разрушать ее молодость, лишать ее возможности быть счастливой. — Я все равно буду его ждать, — тихо прошептала она, и губы ее побелели. — Он сам говорил, что несмотря на годы и расстояния мы будем вместе. — Как мать, я счастлива это слышать.
Но как женщина… — Марина Сергеевна замолкла, подбирая слова. — Ты должна осознавать, что молодость не вечна.
Тебе нужна своя жизнь, любовь, дети… — Нет!
Только с ним! — девушка решительно топнула ногой, удивив всех своей уверенностью. — Детка, но ты не сможешь выйти за него замуж.
Ты станешь женой изменника Родины.
Если уж ты решила ждать вопреки всему, то не торопись.
Я буду ездить к нему, носить передачи, а тебе передавать его письма.
Спустя год им все же разрешили свидание.
Анастасия провела несколько часов с любимым, и ее решение только укрепилось.
Она будет ждать.
