Она проводила меня в дом и поставила чайник на плиту.
За забором был виден недавно возведённый сруб — без окон, покрытый плёнкой. — Вот он, — сказала Людмила Викторовна, указывая в сторону окна. — Из-за этого весь переполох. — Я вовсе не ругаюсь из-за дома, — ответила я. — Меня беспокоит то, как всё это происходило. — Это я понимаю, — согласилась она. — Он мне всё рассказал. — Всё? — Всё.
И про тетрадку, и про твои сапоги. — Она задумалась. — О сапогах я не знала.
Он мне не говорил, откуда их взял.
Я думала, что есть деньги.
Откуда — не спрашивала. — Деньги были, — сказала я. — В том числе мои. — Знаю, — тихо ответила она. — Поэтому и позвонила.
Она наливала чай и ставила на стол домашнее вишнёвое варенье. — Хочу тебе сказать, — произнесла она медленно, — что он вовсе не плохой.
Иногда бывает глуп, это да.
Но плохим его не считаю.
Он хотел помочь мне, просто не подумал, как это сделать.
В отца пошёл — тот тоже всегда считал, что знает лучше, но у него всё выходило не так. — Людмила Викторовна, я не держу на вас обиду, — сказала я. — Правда. — Я знаю.
Я злюсь на него сама, — она чуть улыбнулась. — Я ему сказала: ты обокрал жену, Иван.
Не деньгами, а доверием.
Это хуже.
Я смотрела на неё. — Он слышал? — Как же, слышал.
Красный стоял. — Она пододвинула ко мне варенье. — Ешь.
Ты похудела. — Все мне это говорят. — Потому что это правда.
Мы помолчали.
За окном качалась берёза, уже желтая — конец августа был тёплым, но берёза не обманывалась. — Достроим, — сказала Людмила Викторовна, — и я сама перед тобой встану и скажу спасибо.
Потому что твои деньги там тоже есть, даже если ты этого не хотела. — Не надо становиться, — сказала я. — Не нужно. — Нужно, — твёрдо ответила она. — Раз уж взялись — надо отвечать.
Я умею это.
Когда я уехала, за спиной осталось что-то нового.
Не прощение — ещё не оно.
Но нечто похожее на понимание, что люди сложнее, чем кажутся, и даже неудобная свекровь может оказаться честнее собственного сына.
Иван ждал меня дома.
Он сидел на кухне с остывшим чаем. — Она тебе звонила, — сказал он, не спрашивая. — Звонила. — Что сказала? — Что ты дурной, — ответила я и сняла куртку. — В отца.
Он опустил взгляд. — Она права, — тихо произнёс он. — Обычно она права.
Я поставила чайник и достала чашки.
Он молчал, и это молчание было другим — не глухим и упрямым, как прежде, а каким-то усталым и открытым. — Ольга, — сказал он, — я хочу, чтобы всё было иначе.
Общий счёт, всё поровну, никаких тетрадок. — Хорошо, — ответила я. — И съездим куда-нибудь на Новый год.
Вдвоём с ним и ребенком.
Куда хочешь. — Посмотрим. — Я серьёзно. — Я тоже серьёзно, — сказала я. — Посмотрим.
Не всё сразу.
Он кивнул.
Взял чашку, которую я поставила перед ним, подержал её в руках. — Ты до сих пор злишься на меня? — Немного. — Долго ещё?
Я посмотрела на него. — Пока не пройдёт. — Честно, — сказал он. — Хотел честности?
Получай, — ответила я и села напротив.
За окном темнело.
В коридоре стояли мои сапоги — уже новые, купленные на свои деньги в прошлом месяце.
Недорогие, простые, но целые.
С нормальной подошвой.
Кажется, мелочь.
Но именно из таких мелочей складывается жизнь.
И когда эти мелочи возвращаются к тебе — это не месть.
Это просто возвращение того, что и так должно было быть твоим.
