Однажды в субботнее утро Ольга стояла у плиты, готовя овсянку с мёдом и корицей.
Игорь подошёл к ней сзади, обнял и уткнулся носом в её волосы. — Доброе утро. — Доброе, — улыбнулась она, не оборачиваясь. — Сегодня ты какой-то… спокойный.
Он поцеловал её в шею. — Размышлял. — О чём? — О том, что уже три месяца мы живём без ежедневных ссор.
И мне… стало спокойно.
Ольга выключила газ и повернулась к нему лицом. — Это хорошо? — Очень хорошо, — кивнул он. — Я боялся, что станет только хуже.
Что я буду ощущать вину каждую секунду.
Но вместо этого… я просто живу.
С тобой.
И не нужно постоянно оглядываться.
Она положила руки ему на грудь. — А я боялась, что тебе будет не хватать тех звонков.
Того чувства, что ты необходим ей каждые минуту.
Игорь покачал головой. — Я нужен ей.
Но не постоянно.
И не ценой того, чтобы ты чувствовала себя чужой в собственном доме.
Ольга долго смотрела на него.
Затем тихо произнесла: — Я хочу встретиться с ней.
Игорь замер. — Зачем? — Не знаю точно.
Возможно, чтобы поставить точку.
Возможно, чтобы понять, смогу ли я когда-нибудь смотреть на неё без внутреннего сжатия.
Или просто чтобы увидеть, изменилось ли что-то.
Он молчал. — Ты уверена? — Нет, — призналась она честно. — Но я устала бояться.
Если буду избегать её — значит, она всё ещё владеет мной.
А я не хочу этого больше.
Игорь взял её руку и поднёс к губам. — Тогда давай сделаем это вместе.
В кафе.
На нейтральной территории.
Без гостей и долгих разговоров.
Максимум час.
Ольга кивнула. — Хорошо.
Они договорились на следующую субботу.
Выбрали маленькое кафе на окраине с большими окнами и деревянными столами.
Без скатертей и излишней торжественности.
Просто кофе и выпечка.
Тамара Ивановна пришла раньше.
Сидела у окна в светлом пальто, которое Ольга знала уже около десяти лет.
Руки сложены на сумке, взгляд устремлён в чашку.
Когда они вошли, она поднялась.
Медленно, словно боялась их спугнуть. — Здравствуйте, — тихо сказала она. — Здравствуйте, Тамара Ивановна, — ответила Ольга.
Игорь молча отодвинул стул для жены, затем сел сам.
Молчание повисло — не враждебное, но плотное.
Тамара Ивановна первой нарушила его. — Я… долго думала, что сказать.
И поняла, что не найду подходящих слов.
Поэтому скажу просто.
Я была несправедлива.
Очень.
Я видела в тебе угрозу.
Не потому, что ты плохая.
А потому что… ты забрала у меня сына.
Так я это ощущала.
И вместо того, чтобы радоваться, что у него своя семья, я пыталась тебя… вытеснить.
Ольга слушала, не отводя глаз. — Я не умею красиво извиняться, — продолжила свекровь. — Но искренне сожалею.
О каждом слове, о каждом звонке, о каждом случае, когда заставляла тебя чувствовать себя хуже, чем ты есть.
Ты не обязана мне верить.
И не обязана прощать.
Но я хотела, чтобы ты это услышала.
Ольга молчала почти минуту.
Затем сказала: — Я не смогу простить всё сразу.
И, наверное, никогда не забуду.
Но я вас услышала.
И… спасибо, что сказали.
Тамара Ивановна кивнула — коротко и резко, словно сдерживая слёзы. — Этого достаточно.
Они посидели ещё немного.
Выпили по чашке кофе.
Поговорили о погоде, о ценах в магазинах, о приближении Пасхи.
Обычные, ничем не примечательные темы.
Когда начали прощаться, Тамара Ивановна неожиданно сказала: — Если когда-нибудь… если будет желание… приходите в гости.
Не сегодня и не завтра.
Когда захотите сами.
Я ничего переставлять не буду.
Обещаю.
Ольга слегка улыбнулась — впервые за всё время. — Посмотрим.
Они вышли на улицу втроём.
Весенний ветер пах талым снегом и мокрым асфальтом.
Тамара Ивановна направилась к остановке.
Игорь и Ольга ещё немного постояли. — Ну как? — тихо спросил он. — Больно, — честно ответила она. — Но уже не так сильно, как раньше.
Как будто… отпустила что-то.
Он обнял её за плечи. — Пойдём домой? — Пойдём.
Они шли медленно, не спеша.
По мокрым тротуарам, мимо луж, в которых отражалось бледное мартовское солнце.
Дома Ольга поставила чайник и достала две любимые кружки.
Игорь подошёл сзади и обнял её. — Я горжусь тобой, — сказал он. — А я тобой, — ответила она.
Чайник засвистел.
Они сели за стол.
И впервые за много лет в их небольшой кухне было не просто тихо.
В ней царило тепло.
Настоящее, спокойное, человеческое тепло.
То самое, которое возникает, когда люди перестают сражаться друг с другом — и начинают просто жить.
