Он испытывал ко мне страх.
Возможно, отчасти потому, что я — сотрудница милиции.
Но всё равно! — воскликнула Тамара.
Я люблю тебя! — произнёс он с каким-то умоляющим испугом. — Запомни! — и крепко прижал её к себе, словно только что настиг и отстоял после напряжённой погони. — Запомни!
Без тебя — никуда, ни при каких обстоятельствах!
Ты ведь такая…
Ни на кого не похожая!
Не зафиксировано!
Откуда ты взялась?
Пустота в расследовании.
И сколько же мы вместе?
Одиннадцать лет!
Как будто всего лишь день.
Ну, максимум неделя…
Ей было одновременно и больно, и приятно, и неудобно, и надёжно. — Глупец, — прошептала она ему в стальную грудь. — И я глупая, и… …
Утром вся семья проводила её до приемного отделения больницы.
Сергей передал ей пакет с яблоками и в последний раз уверял: — Ты быстро поправишься!
Главное, не углубляй проблему…
Тебя осмотрит опытный врач и отпустит домой.
Не волнуйся за нас.
Это сугубо женские переживания, — сказал он, — когда и волноваться-то особо нечего! — Мама, ты это…
Лежи и отдыхай.
Мы с Настей справимся! — поддерживал Владик лёгким голосом, но она видела, с каким напряжением он сдерживает дрожь в губах.
Настя молчала, широко распахнув глаза.
Редко моргала.
По щекам скатывались две крупные, тяжёлые слёзы, стремительно мчась вниз, задерживаясь под подбородком.
Слёзы катились непрерывно.
Она резко подбежала, присела и прижала к себе лёгкое и гибкое тельце, горячо пообещав: — Всё будет хорошо, моя девочка!
Настя молчала.
Она была бессильна.
Отец и брат лишили её права голоса.
Ей отнимают мать — вот что она понимала.
Но не могла осознать, почему, как и за что?
И почему нельзя плакать, кричать или сопротивляться?
Испуганная этим непривычным, послушным детским молчанием, она тихо, чётко и почему-то строго пообещала: — Я скоро вернусь, и мы вместе пойдём в цирк, смотреть на медведей.
Ты давно хотела пойти в цирк.
Вот и пойдём.
Настя!
А что ты хотела спросить у меня вчера?
Про полюс?
Что?
Спроси!
Девочка размазала ладошками слёзы по щекам. — Что, Настя, Маечка, что? — Где холоднее, на Северном полюсе… — равнодушно начала она. — Или… на Южном? — На Южном, Маечка, на Южном!
И знаешь почему?
Потому что…
Закончить не удалось.
Появилась пожилая, обеспокоенная няня с тяжёлыми, непоколебимыми ногами и велела поспешить в раздевалку.
В последний раз обняла сына, дочь, мужа, жадно, словно накапливая в себя запах их волос, щёк и губ…
Но уже за дверью не сразу поняла, что она действительно прощается с ними — с тремя самыми близкими… — Беда мне с вами!
Чего на потолок уставилась?
Телевизор тебе, что ли?
Колготки-то сними, в колготках у нас не положено, — ворчала няня с насмешкой. — Поторопись, ты не одна такая!
Не стоит заранее бояться страшных названий больниц!
Здесь в основном лежат для обследования, чтобы убедиться, что здоровы.
А ты у меня красавица молодая!
Муж у тебя тоже красавец, да и дети.
Ты быстро выпишешься!
Палату я тебе приготовила!
Войдёшь — засмеёшься.
Она, конечно, не улыбнулась, как вошла в палату.
Однако няня не преувеличивала; палата была на две койки, и кровати сверкали белизной.
Пол, покрытый изумрудным линолеумом, невольно радовал глаз.
Но особенно прекрасным было огромное окно, занимающее всю стену, цельное стекло, через которое открывался огромный кусок мартовского голубого неба, а также покрытая инеем пушистая ветка дерева. — Ты первая.
Какую кровать выберешь — ту и занимай! — щедро распорядилась разговорчивая старушка и ушла.
Она остановилась у кровати, на которой мерцала едва заметная тень серебристой ветки.
Сняла халат, легла в прохладные, свежо шелестящие простыни и, глядя на белый высокий потолок, ощутила вокруг себя такую же белоснежную, величественную, уравновешенную тишину, подумав: «Как же хорошо!
Наконец отдохну!
Имею право…
Полное моральное право…» Лёжа на боку, щекой прижалась к подушке.
От прикосновения к мягкой, матерински податливой ткани щека стала словно округлее и более открытой.
Мысли потекли свободнее.
Теперь она смотрела на невесомую, густо покрывшуюся инеем ветку и удивлялась, как могло случиться то, что произошло.
Ей казалось, что всё, что было до этого момента — замужество, материнство, работа, болезнь — происходило с кем-то другим, не с ней. «Это было не со мной!» — беззаботно повторяла она и благодарно прижималась щекой к подушке, а ветка за окном слегка колыхалась, словно соглашаясь с ней.
Мгновения, когда дочкины глаза, беспомощно широко раскрытые перед неожиданной жестокостью жизни, заслонили собой цветущую ветку, она пропустила.
Тем временем ей привиделось, что пока она лежит вот так беззаботно, где-то там может случиться что-то необратимое: Сергей переходит с Настей шоссе.
Она вскочила с постели, кое-как накинула халат и выскочила из палаты, чтобы найти телефон-автомат и срочно позвонить Сергею, навсегда напомнить ему, чтобы он обязательно держал Настю за руку при переходе шоссе, ведь мало ли что может произойти.
И заодно напомнить, что Настя плохо завязывает шарф, шея остаётся открытой, и нужно проверять это каждый раз, иначе её тонзиллит даст о себе знать.
А Владик ужасно не любит рисовую кашу, и не стоит заставлять его есть её, не надо настаивать и портить нервы…
И ещё — Иванов!
Он же может позвонить.
Нужно ему точно объяснить, в какой больнице она, как туда добраться.
Это может ему пригодиться, иначе он опять почувствует себя одиноким и начнёт вытворять глупости, и тогда всё придётся начинать сначала…
Но, пожалуйста, Серёжа, милый, будь аккуратен с ним, он заикается при разговоре с незнакомыми, потерпи, дослушай, иначе он бросит трубку, и получится беда…
И ещё кое-что, совсем забыла — пора платить за квартиру, иначе…
Через три дня, когда пришли результаты обследования, Тамару действительно отпустили домой.
Жизнь вернулась в привычное русло, где нужно заботиться обо всех, всех жалеть.
В этом круговороте обязанностей и дел Тамара, как и каждая женщина, находила свой смысл.
И чем же был бы мир без таких винтиков — таких женщин, преданных своим нежным и сострадательным материнским инстинктам?
Они незаметны, распылены на множество дел, но именно на них держится всё.
