Как ты с валидолом весь день борешься.
А им-то что?
Болела — а где они были?
Позавчера был Восьмое марта?
Был!
И что с их стороны?
Приходили?
Поздравляли?
Ты говоришь… — Вот, и поздравили.
Да ещё и подарок сделали.
Можешь проверить — протяни руку на стол.
С гравировкой, не хуже твоей, кстати.
Сами!
Корпели, старались…
Протянула руку, нащупала авторучку, вслух прочитала: «От ваших бездельников».
Спросила: — Ну и что? — Ничего.
А помнишь Иванова?
Того, что весь свой скарб в карманы умудрился уместить?
Из Боярки?
Ещё в компанию попал?
Которого в колонию собирались отправить? — А-а, того… — Представь, взялся за ум.
Пока не идеально, но кое-какие положительные сдвиги есть.
Я не отставала, каждый день пыталась заговорить, как бы случайно.
Подводила к воспоминаниям о доме.
А у него какие воспоминания?
Мать умерла, отец спился.
В деревне из всей родни остался только дед Николай.
С одной рукой.
Пока он рассказывал, я пришивала ему пуговицы.
Знаешь, теперь всегда ношу с собой иголку и нитки.
На всякий случай.
Когда что-то мальчишке пришиваешь или подшиваешь, это и есть настоящий тихий разговор.
Теперь он за мной ходит, старается попасть на глаза.
Ему нравится, что я здороваюсь и улыбаюсь.
Получается, рада меня видеть.
Мало, правда?
Но он тянется, привык…
Лопоухий, губастый, сильно сутулится.
Ничего, в армию пойдёт — выправится!
А пока второй месяц без замечаний живёт…
Немало.
Горжусь.
А ты говоришь… — Вот именно.
Ты прав.
Раз уж так сложилось…
Насчёт армии тоже согласен!
Там достругают. — А знаешь, что я обо всём этом думаю?
Какой главный вывод за всю жизнь? — Слушаю. — Я считаю, почему у нас столько преступников, алкоголиков и всего подобного?
Потому что человеку иногда негде голову положить, никто не прижмёт к груди, никто не спросит: как ты, что с тобой, почему?
А ведь каждому важно, чтобы кто-то им действительно интересовался, хотел знать, как прошёл день, какие мысли в голове появились, а какие ушли, где болит — лучше в ноге, чем в душе.
И так далее.
Это меня Иванов просветил, сам того не подозревая.
Присоединяешься? — В принципе.
Но слишком обобщаешь.
В первую очередь человек должен уметь стоять на своих ногах.
Без опоры.
Есть ведь правила, законы — и пожалуйста!
Я тоже безотцовщина.
И, видишь, сформировался.
Начальство довольное, и ты вроде в порядке, не собираешься сбегать.
А-а-а? — протянул он, и она заметила, как его губы разошлись в добродушной улыбке. — Послушай! — поспешно сказала она. — А ты всё-таки скажи где-нибудь, на рабочем собрании.
Тебя ведь ценят!
Скажи, с чего начинать и о чём думать, чтобы общество каждому обеспечило внимание.
Чтобы не формально, на бумажках и отписках, а чтобы люди друг о друге заботились.
Особенно о тех, кто сбился с пути.
Тогда человек и к себе почувствует интерес, научится себя уважать.
А если себя — то и других.
Скажи, мысль? — Мысль.
Ну скажу.
Послушают.
А что изменится?
Нужно конкретные задачи решать, ежедневно, ежечасно.
А это — вообще… философия…
Стоп!
А когда они тебе успели эту авторучку подарить?
Я весь день дома был, никого не видел. — А они через форточку.
Выстрелили, что ли…
На подоконнике лежала.
А ведь пятый этаж…
Как?
Кто их знает.
Это же пэтэушники, они на многое способны.
От них проще отвернуться.
Я отвернусь, другой…
Правильно, я уйду, а Петров, эта гнильё, останется.
Я Петрова чуть не ударила.
Не могу слушать, как он орёт.
Мелкая сволочь, он себе удовольствие придумал — над слабыми издеваться.
Но я ему это удовольствие испорчу.
Я от него не отстану, отлучу его от ребят.
