Владика отправили за молоком и ряженкой.
Три пакета молока и одна бутылка ряженки.
Вечером приготовишь им кашу на молоке.
Перед сном дети должны обязательно выпить по стакану ряженки.
Насте можно и полтора стакана — у неё такой желудок, без ряженки ничего не выходит.
А таблетки и отвары она не переносит, начнутся капризы…
Да!
Перед сном под душ для ребят!
Полотенце для ног висит на батарее, полосатое.
Учти, Владик сам себя и вымоет, и вытрется, а Настю нужно придерживать, чтобы она не поскользнулась в ванной.
Вечером у Владика проверить тему «Глаголы».
Учительница в дневнике написала.
С глаголами у него что-то не складывается.
Бельё!
Обязательно поставь стирку, не забудь дополнительно прополоскать руками, машинка плохо выполаскивает.
И повесь после стирки.
Комнату подметай влажным веником, чтобы пыль не разлеталась.
Веник стоит в… — Подожди-ка, — сказал он, — лучше я всё запишу. — Пожалуйста! — разрешила она и невольно улыбнулась, то ли снисходительно, то ли с жалостью.
Он взял листок и ручку, подсел к столу, и началась диктовка. — Справишься? — спросила под конец. — Да что тут сложного? — смеялся он, прикрепляя листок к стене на самом видном месте, над букетом тюльпанов, который подарил на Восьмое марта.
Он исписал второй лист. — Мокрую обувь сушить возле батареи! — вспомнила она, укладываясь в постель. — Но подошвами не приставлять, а верхом, предварительно расшнуровать, конечно…
Варежки и брюки в ванной на радиаторе.
Они сами с этим справятся, только напомни.
Мокрое повесили — сухое надели.
Настина «сменка» на её вешалке.
Муж встал и ушёл в соседнюю комнату.
Она услышала щелчок выключателя и шуршание бумаги — он дописывал про обувь, варежки, брюки и Настину «сменку».
Он вернулся, лёг рядом, подсунул ей руку под голову и с горечью уличил: — А ты всё равно думаешь!
Не веришь, что я справлюсь.
Высшее начальство мне доверяет, а ты…
Ведь я, как ни крути, капитан милиции.
И на сколько лет тебя старше?
На целых семь!
Посмотри на меня в упор: можно ли мне доверять или нет?
В упор!
В упор!
Она приподнялась и посмотрела.
Тёмный вихор волос, заломленный от лба к затылку.
Единственный оставшийся чудом вихор среди седины…
Широкий, просторный лоб, подчёркнутый снизу длинной почти ровной линией сросшихся на переносице бровей.
В карих глазах, устремлённых на неё, — самоуверенная отвага.
Давненько она так подробно не рассматривала его лицо.
Некогда было, что ли?
Да и не было нужды, вроде… — Ну? — не выдержал он. — Доверяешь?
Он моргнул.
Ей показалось, что затянутые мускулы лица расслабились от этого моргания и сложились по-новому, из-за чего губы неловко разомкнулись, словно растерянно, по-детски.
В её душе вспыхнуло тонкое, виноватое чувство, до боли знакомое.
Неудержимо, словно при первом любовном озарении, она потянулась к его тоскующим губам.
Он крепко обнял её, ещё крепче.
Никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не позволит её в обиду — так она поняла, тихо засмеялась и сказала: — Доверяю!
Успокойся!
Кому, как не тебе? — и вновь рассмеялась, искренне, не приукрашивая, не лукавя. — Учти! — строго отозвался он, как командир всей операции. — Всю ответственность беру на себя. — Поцеловал её в щёку, другую щёку, губы, висок — словно печатями подтвердил свои слова.
Помолчал, посоветовал: — Судьбу особо не гневи.
Когда ты в последний раз лежала в больнице? — Когда? — она немного замялась, удивившись такому повороту разговора. — Два года назад.
А что?
Хотя очень хотела, очень, но ты не позволил… — И правильно сделал.
И с двумя детьми тебе хватает хлопот… — А ещё я лежала в больнице четыре года назад, — вспомнила она. — Тоже хотела, плакала, но ты… — Не стоит в воспоминания уходить, — рассудил он и нахмурился. — Мало ли что!
Дело житейское… — Он смахнул с её виска будто соринку. — Кто сейчас, в городской жизни, имеет четверых детей?
Где у нас бабушки с дедушками?
Где силы, время, деньги?
Ты же любишь свою работу?
Ну!..
А я, значит, по-твоему, всё равно не прав и ничего не понимаю… — Прав.
Почему же?
Конечно, прав.
С точки зрения здравого смысла.
Он глубоко уважает именно здравый смысл.
Без него ни шагу.
А там, где заканчивается здравый смысл, считает он, и делать нечего — ни дорог, ни тропинок — пустота.
Там она бродит одна.
Бродит и порой плачет. — Конечно, прав, — подтвердил он задумчиво, но твёрдо.
Вдруг ей захотелось освободиться от его надёжных, властных объятий, и она попыталась снять с себя его тяжёлую руку.
Но пальцы неожиданно провалились в ямку.
У всех здесь выпуклость и гладкость, а у него — ямка.
Это от пули.
А чуть выше ключицы — рубец от ножа.
Было сложное задержание преступника, ещё в начале девяностых, когда они проживали вместе уже пару лет.
Прошло сколько?
Одиннадцать лет!
На его запястье с тех пор тикают тяжёлые часы, на которых выгравировано: «За самоотверженность и мужество…» Прислушалась: тикают ли?
Тикают.
Чётко, неустанно.
И сердце, взбудораженное неясной обидой, вернулось на место и забилось ровнее, послушнее… — Ой, как же всё это! — прошептала с мягкой растерянностью, словно ко всему, что в мире происходит, сталкивается, ломается, срастаясь, течёт, и тихо вздохнула.
Сергей погладил её по голове, как ребёнка. — Тебе нужно нервы подлечить — вот что, Тамара.
Нужно свозить тебя в Одессу или в Яремче.
Там природа, море, пальмы.
Увлечёшься и отдохнёшь.
А может, тебе с этой работой покончить?
Математиков не хватает, тебя в любой нормальной школе с руками-ногами заберут. — А зачем в школу?
Работа — она везде, — вздохнула она. — Это правда, — согласился он. — Но всё же тебе лучше в нормальной школе, чем в ПТУ. — Чем же? — В школе ребята приличнее, а твои пэтэушники — сплошные оглоеды, ты сама говорила.
Они не ценят и не понимают, как ты из-за них волнуешься.
