Именно две, — добавила Наталья, не отводя взгляда. — Не через месяц, не тогда, когда Ирочка «разберётся» и «сможет вернуть». Две недели. Если денег на счёте не будет, я пойду к юристу. И ту расписку с чужой подписью я не выбросила. Она у меня лежит. Как доказательство.
Лицо Галины Павловны налилось тёмной краской.
— Ты мне судом угрожаешь? — выдохнула она, будто не верила собственным ушам. — Мне? Матери твоего мужа? Да если бы не я, тебя бы здесь вообще не было! Это я вас благословляла, я в эту семью тебя приняла! Без меня вы бы…
— Без вас мы, возможно, уже давно поставили нормальные окна, — тихо перебила Наталья.
Она произнесла это без злости, без победного торжества, почти буднично. И именно эта ровность, это отсутствие страха задели Галину Павловну куда больнее, чем любой крик.
Андрей наконец оторвался от дверного косяка и сделал шаг вперёд. Но двинулся он не к Наталье, а к матери.
— Мам, всё, хватит. Пойдём, я тебя отвезу домой…
— Андрей, — Наталья повернула к нему голову. — Сядь.
Он замер.
— Этот разговор касается и тебя. Ты не таксист, который увозит маму, когда всем становится неловко. Ты мой муж. И я хочу услышать от тебя ответ на очень простой вопрос. На чьей ты стороне?
Слова повисли между ними тяжело и неотвратимо, как запах пригоревшей еды: его нельзя было развеять рукой, нельзя было сделать вид, что ничего не произошло.
Андрей стоял посреди кухни, словно оказался на узкой полосе между двумя берегами. С одной стороны — мать, всю жизнь решавшая за него, как правильно. С другой — жена, которая впервые за все годы их брака потребовала от него не оправданий, а взрослого выбора. Его руки бессильно опустились вдоль тела, будто он и правда не понимал, куда их деть.
Галина Павловна смотрела на сына тем самым взглядом, который Наталья слишком хорошо выучила за эти годы. В нём было немое: «Ты же мой мальчик. Ты же не посмеешь бросить мать». Взгляд-капкан. Взгляд-поводок.
И вдруг случилось то, к чему Наталья не была готова.
Андрей медленно подошёл к столу и сел. Положил ладони на потёртую столешницу, какое-то время смотрел на собственные пальцы, потом поднял глаза на Галину Павловну.
— Мам, Наталья права.
Всего три слова. Но Наталья ждала их двенадцать лет.
Галина Павловна отпрянула, будто её ударили по лицу.
— Что ты сказал? Андрей, ты в своём уме?
— Она права, — повторил он глухо. — Мы не должны были так поступать. И я не должен был соглашаться. Это были наши с Натальей деньги. Наши. А я… я сделал неправильно. И расписку написал я. Сам. Ты диктовала, а я писал. И мне сейчас за это… очень стыдно. Мне от этого плохо.
Наталья смотрела на мужа и видела, каким усилием ему даётся каждое слово. Словно он вырывал из себя что-то старое, глубоко пустившее корни, что годами обвивало его изнутри и не давало свободно дышать. Привычка уступать. Привычка молчать. Привычка быть удобным сыном. Всё это сейчас ломалось с сухим внутренним треском.
Галина Павловна больше ничего не сказала. Она резко поднялась, прошла в прихожую, надела обувь. Уже у двери обернулась.
— Вы оба ещё пожалеете. Без матери вы далеко не уйдёте. Запомните мои слова.
Дверь за ней закрылась почти бесшумно, без привычного хлопка.