Сорок одна — ипотечный платёж. Ещё восемь уходило на коммунальные услуги. На продукты для нас с Полиной, если совсем уж прижиматься, — не меньше пятнадцати. Дорога, таблетки, порошки, мыло, всякая мелочь для дома — ещё тысяч пять. В сумме набегало шестьдесят девять в месяц. А получала я двадцать восемь. Минус сорок одна тысяча. Не разово. Не в какой-то особенно тяжёлый месяц. Каждый. И так — два года.
Репетиторство, значит.
— Валентина, спасибо за торт, — сказала я ровно. — Передайте Владимиру: подписывать я ничего не буду.
Она обидчиво сжала губы, будто это её лично унизили. Коробку с тортом всё-таки оставила на кухонном столе. Я к нему даже не прикоснулась. Потом Полина отнесла его соседке снизу.
Спустя три дня объявился Игорь. Тот самый Игорь, на которого была переоформлена «тойота».
— Тамара, ты чего в позу встала? — начал он без предисловий. — Владимир тебе по-человечески предлагает. Или хочешь вообще ни с чем остаться? Он ведь может встречный иск подать, имущество делить начнёт. В итоге получишь угол в коммуналке — и радуйся.
Говорил он с ленивой наглостью, будто заранее видел меня побеждённой. Игорю было тридцать девять, за плечами два развода, жил он в съёмной квартире. И вот этот человек рассказывал мне, как правильно жить.
Я слушала молча. Руки у меня уже не дрожали. В голове снова складывались цифры: двадцать один год брака. Четырнадцать лет выплат по ипотеке. Из моей зарплаты каждый месяц уходило по пятнадцать тысяч. За эти четырнадцать лет — около миллиона гривен моих личных денег. Плюс восемь лет, когда я сидела дома без нормального стажа. А теперь мне предлагали в качестве финала комнату в коммуналке.
— Игорь, машина записана на тебя, — произнесла я. — Значит, ты не посторонний человек, а заинтересованная сторона. Больше мне не звони.
И отключилась.
После этого я села за компьютер. Екатерина сказала, что нужно запросить банковскую выписку по нашему общему счёту — тому самому, который Владимир закрыл примерно за полгода до развода. Старый договор я нашла не сразу: он лежал в коробке с документами, за шкафом, в папке, куда Владимир обычно складывал всё «ненужное». Видимо, ему даже в голову не пришло, что я однажды начну там копаться. Номер счёта, реквизиты — всё сохранилось.
Выписку прислали через пять рабочих дней. Я открыла файл вечером, когда Полина ушла к подруге. На кухне было почти темно, только экран ноутбука освещал стол и мои руки.
За последний год Владимир вывел со счёта один миллион шестьсот сорок тысяч гривен. Тремя переводами. В июне — четыреста восемьдесят тысяч. В сентябре — шестьсот тысяч. В ноябре — пятьсот шестьдесят тысяч. Все три раза деньги уходили на счёт Людмилы Ивановны.
Людмила Ивановна — его мать.
Почти полтора миллиона за несколько месяцев. В то самое время, когда я считала, смогу ли купить Полине зимние сапоги, и искала куртку по уценке.
Я сразу отправила выписку Екатерине. Через десять минут она перезвонила.
— Вот теперь уже есть за что зацепиться, — сказала она. — Вывод общего имущества накануне развода. Суды к таким вещам относятся плохо. Но нам понадобится ещё кое-что: доказать, что он делал это сознательно, именно чтобы спрятать деньги. Иначе он скажет, что просто помогал пожилой матери. Подарил. Поддержал. И вся конструкция развалится.
— А как это доказать?
— Пока не знаю, — ответила Екатерина. — Но не суетись. Он уверен, что ты ничего не понимаешь. Пусть и дальше так думает.
Екатерина нашла адвоката — Дмитрия Павловича. Мужчина уже не молодой, с тихим голосом, папкой на молнии и ручкой, привычно зажатой за ухом. Он внимательно пролистал бумаги, потом поднял на меня глаза поверх очков.
— Шансы есть, — сказал он. — Но если он заявит, что переводил деньги матери добровольно, как помощь родителю, это будет трудно разбить.
— А если появится подтверждение, что он лжёт?
— Тогда разговор станет совсем другим. Тогда можно будет ставить вопрос и о машине, и о квартире, и обо всём остальном.
Мы стали ждать. Чего именно — я не понимала. Екатерина сказала только одно: «Терпи». С этим у меня проблем не было. За двадцать один год я научилась терпеть почти профессионально.
Екатерина позвонила в четверг, около девяти вечера. Февраль. За окном чернело небо, в свете фонарей сыпал мелкий снег. Я как раз домывала посуду после ужина — были макароны с сыром. Полина уже ушла к себе в комнату.
— Тамара, сядь, — сказала Екатерина.
— Я у раковины стою.
— Сядь.
Я вытерла ладони полотенцем. Тарелка так и осталась в пене. Из крана падали редкие капли.
— Сегодня я ехала электричкой, — начала она. — Так вышло быстрее, чем толкаться на машине по пробкам. Зашла в вагон, села у окна, достала документы. Через пару остановок вошли трое мужчин. Громкие, развязные, смеялись на весь вагон. Один — коротко стриженый, шея загорелая, куртка «Коламбия». На мизинце золотая печатка.
Я будто перестала дышать. Полотенце застыло у меня на коленях.
— Владимир?
— Он. Я видела его всего один раз, на твоём юбилее пять лет назад. Но лицо запомнила. И кольцо тоже. Ты тогда ещё говорила, что он эту печатку никогда не снимает.
Екатерина говорила спокойно, почти бесстрастно, как в зале суда. За тридцать лет дружбы я хорошо усвоила: если у неё появляется такой голос, значит, произошло что-то действительно важное.
— Он сел через три ряда, спиной ко мне. С ним были двое приятелей. И они начали разговаривать. Очень громко. Так, словно в вагоне больше никого нет. Один спросил, как у него дела с разводом. И Владимир стал рассказывать.
Я крепче сжала телефон. Пальцы побелели.
— Хвастался, как он всё «провернул». Именно так и сказал. А потом первым делом заговорил о машине.
