Куда же исчезла та женщина?
Когда же жажда «фасадов» вытеснила в ней любовь к своим близким? — Прости меня, — неожиданно выдохнула она, закрывая лицо руками. — Я старая глупая.
Эгоистка.
Она поднялась, подошла к Алексею и неловко коснулась его рукава. — Алексей, деньги не нужны.
И чеки убери.
Я завтра зайду…
Если пустишь.
У меня в погребе закрутки стоят, мясо есть.
И… с Владиком посижу, пока вы отдохнете.
Тамар, я ведь еще помню, как пеленки гладить.
Тамара посмотрела на мужа.
Алексей слегка кивнул.
Служба подошла к концу.
Семья покидала храм под звон колоколов.
Снег мерцал в свете фонарей, а мир казался необыкновенно чистым.
Нина Ивановна шла чуть позади, непривычно молчаливая.
Она больше не обращала внимания на витрины мебельных магазинов.
Ее взгляд был устремлен на короткие рукава комбинезона внука, а в мыслях она подсчитывала, сколько осталось на сберегательной книжке «на черный день».
Этот день наступил, и он вовсе не был мрачным.
Он был светлым, поскольку в эту ночь справедливость восторжествовала не через скандал, а благодаря горькому, очищающему осознанию истины.
Рождество в их доме началось не с новой кухни, а с аромата домашних пирогов, которые Нина Ивановна пекла до самой зари, пытаясь хоть как-то искупить свою вину.
Впервые за долгое время в семье не было ни «долгов», ни «кредитов» — только тихая, искренняя забота, согревающая лучше любых новых фасадов.
