Анализы, которые мы прошли на прошлой неделе, обошлись в половину нашего месячного пособия.
А этот препарат, — он указал пальцем на длинное название, — мы привозили из Киева.
Без него у вашего внука начинаются судороги.
Нина Ивановна на мгновение замерла, рассматривая цифры, но вскоре пришла в себя: — И что с того?
Все болеют.
Можно было бы подобрать лекарства и попроще. — Попроще нет, — тихо произнесла Тамара, и в её голосе прозвучала такая решимость, что мать невольно отпрянула. — Мы не говорили тебе об этом, чтобы не тревожить.
Думали, ты и так переживаешь.
А ты… всё это время считала наши деньги, чтобы лишь переклеить пленку на шкафах?
Пока Владик по ночам плакал от боли?
В прихожей воцарилась тишина.
Сквозь дверь раздавалось глухое пение хора: «С нами Бог…».
Холодный зимний воздух проникал через открытую форточку, слегка остужая атмосферу.
Нина Ивановна смотрела на чеки, затем на бледную дочь и на зятя с темными кругами под глазами от бессонных ночей.
Впервые в своей жизни ей стало по-настоящему страшно.
Не из-за кухни, а из-за того, как она смотрится в глазах своей семьи.
В этом святом месте, под взорами икон, её претензии вдруг показались ей не просто дерзкими, а ужасными.
Она взглянула на маленького Владика, который спокойно дремал на плече у матери.
Ребёнок был одет в комбинезон, явно малый — рукава оказались короткими.
Тамара тоже была в старой куртке, которую носила ещё до брака. — Я… я не знала, — пробормотала теща, её голос вдруг стал хрупким и дрожащим. — Тамар, Алексей…
Я думала, вы просто… копите на что-то. — На что нам копить, мама? — горько усмехнулась Тамара. — На здоровье детей?
Нина Ивановна медленно опустилась на лавку в прихожей.
Её губы задрожали.
Вдруг она вспомнила, как когда-то, оставшись вдовой, экономила на себе, чтобы купить Тамаре новые сапоги, отказывая себе даже в еде.
