— Мама говорит, что светлая плитка непрактична.
— Возьми тёмно-коричневую, — Александр перебил её, отодвигая телефон с фотографией плитки, которую Светлана только что с надеждой демонстрировала.
Она ощутила, как по телу разливается знакомое, липкое тепло.
Будто внутри зажёгся какой-то древний, душный обогреватель.
Три года.
Три долгих года этот обогреватель не выключался ни на минуту. — Саша, это моя квартира, — произнесла она тихо, почти шёпотом, крепко сжимая край стола, чтобы пальцы не дрожали. — И что с того? — он искренне не понимал.
Его широкое, обычно доброе лицо выражало лишь лёгкое раздражение, словно взрослого, которого отвлекают от важного дела капризы ребёнка. — Мои деньги на ремонт.
С бабушкиного счёта. — И что? — повторил он, наливая себе чай.
Рука у него была твёрдая, чайник не дребезжал. — Мама дала дельный совет.
Тёмная плитка не маркая, грязь на ней не видна.
А эта белая… бежевая… Через месяц все чёрные полосы появятся. — Она не бежевая!
Она с голубым узором! — голос Светланы сорвался, стал визгливым и неприятным даже для неё самой.
Она ненавидела этот свой голос, этот тон вечной жертвы.
Но другого у неё, казалось, и не было. — Я её выбирала две недели!
Я объездила кучу магазинов!
Я советовалась с Ириной, у неё как раз… — Ирина! — фыркнул Александр. — Ну конечно.
Ещё один великий специалист по ремонтам.
У неё муж алкоголик, а она тебе про плитку советы даёт.
Мама, кстати, три квартиры отремонтировала.
Одну бабушке, одну дяде Коле, нашу с отцом… Она знает, о чём говорит.
Светлана медленно поднялась со стула.
Кухня, всего шесть квадратных метров, вдруг поплыла перед её глазами.
Вот вытяжка, заляпанная жиром, которую Александр всё никак не чистил.
Вот стол, на котором всегда лежали его ключи, папки с работы, зарядные устройства.
Вот холодильник, уставленный магнитами из их единственной поездки в Коблево.
Её мир.
Их мир.
Но на самом деле это оказался мир Александра и Натальи Петровны. — Я буду делать так, как хочу я, — заявила она, и голос её наконец обрел металлическую твёрдость.
Александр нахмурился, отложил чашку. — Свет, ну почему ты опять настаиваешь на своём?
Мы же всё обсудили.
Мама позвонила, всё объяснила.
Возьми коричневую и всё.
Не понимаю, почему ты зацикливаешься на какой-то ерунде. — Ерунде? — она рассмеялась, и смех получился диким и горьким. — Саша, это не ерунда!
Это мой дом!
Понимаешь?
Мой!
Мне здесь жить!
Мне каждый день смотреть на эти стены!
А не тебе, и уж тем более не твоей маме! — Моя мама имеет к этому самое прямое отношение! — он тоже поднялся, и его высокая, почти метр девяносто, фигура словно нависла над Светланой, заставляя её отступить к раковине. — Она моя мать!
Она благословляла нас с тобой!
Она всегда помогала, всегда подсказывала!
А ты… ты как будто этого не ценишь! — Ценить? — Светлана смотрела на него, а в глазах стояли слёзы бессильной ярости.
Она не вытирала их, позволяя свободно стекать по щекам.
Пусть видит. — Я должна ценить, что она три года моей жизни испортила?
Что при любом твоём чихе бежишь к ней звонить?
Какой порошок купить, какие носки надеть, с какой стороны яичницу класть?!
Ты вообще взрослый мужчина или всё ещё сидишь на маминой пуповине? — Заткнись! — он крикнул, лицо исказилось.
Он редко повышал голос, и из-за этого становилось ещё страшнее. — Не смей так говорить про мать!
Она одна меня воспитала, на ноги поставила!
Она для меня всё!
А ты… ты просто неблагодарная эгоистка!
Слово «эгоистка» повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое.
Оно витало там все эти три года, с самого начала.
Эгоистка, потому что хочет поставить свой диван, а не «практичный» коричневый, который предложила Наталья Петровна.
Эгоистка, потому что готовит борщ с капустой, а не со щавелем, «как у Саши в детстве».
Эгоистка, потому что мечтает провести выходные вдвоём, а не ехать к свекрови слушать бесконечные нотации о пользе проветривания и вреде современных гаджетов. — Да, — тихо сказала Светлана.
Слёзы высохли.
Внутри всё замерло и превратилось в лёд. — Да, я эгоистка.
Потому что хочу жить своей жизнью.
В своей квартире.
И принимать свои решения.
Она сделала шаг вперёд, глядя ему прямо в глаза.
Он был выше, крупнее, но сейчас она не испытывала страха. — Мама лучше знает, как жить? — произнесла она чётко, отчеканивая каждое слово. — Да! — выдохнул он, сжав кулаки. — Потому что у неё опыт!
А ты молодая, глупая, ничего в жизни не понимаешь! «Молодая и глупая».
Ей было двадцать восемь.
Она работала бухгалтером, вела учёт трёх компаний, считала чужие миллионы.
Она похоронила бабушку, в одиночку разбирала её вещи, в одиночку вступала в наследство.
Она платила за эту квартиру, свет, газ, пока он, Александр, только устраивался на новом месте после переезда.
А он считал её глупой.
Вот оно.
Тот самый разрыв.
Та самая натянутая струна, которая держалась все эти годы лишь на её надежде и глупой, девичьей любви, лопнула с тихим, почти неслышным звоном. — Хорошо, — сказала Светлана.
Голос её был ровным и пустым. — Если мама знает лучше, тогда иди к маме.
Живи с ней.
Александр застыл, уставившись на неё.
Казалось, он не понял. — Что? — Я сказала: собирай вещи и уезжай.
К своей маме.
Раз она лучше знает, как тебе жить. — Света… Ты с ума сошла? — он попытался усмехнуться, но улыбка получилась жалкой. — Из-за плитки?
Серьёзно? — Не из-за плитки, — она повернулась и вышла из кухни в маленькую прихожую.
Открыла дверь в подъезд.
Прохладный, пахнущий пылью и чужими котлами воздух ворвался в квартиру. — Из-за всего.
Из-за трёх лет того, что я терпела и молчала.
Уходи, Александр.
Он вышел из кухни, остановился напротив неё.
Смотрел то на неё, то на открытую дверь. — Ты правда серьёзно? — в его голосе впервые прозвучала неуверенность, почти страх. — Абсолютно. — Но… это же наша квартира. — Моя, — поправила Светлана. — Квартира записана на меня.
Бабушкина.
Ты прекрасно это знаешь.
Он знал.
Он всегда знал, но как-то не акцентировал.
Будто это временная формальность.
Будто всё общее — и квартира, и деньги, и жизнь — принадлежит им обоим. — Давай не будем сгоряча, — он попытался примерить маску рассудительного взрослого, но она треснула. — Я поеду к маме, переночую.
Остынешь, позвонишь. — Не позвоню. — Света! — Всё.
Уходи.
Он постоял ещё секунду, затем, сгорбившись, направился в спальню.
Светлана осталась у открытой двери, слушая, как он шуршит пакетами, запихивает в спортивную сумку свои вещи — носки, трусы, пару футболок, зарядное устройство.
Звуки были до боли знакомы, бытовые.
Будто он просто собирался в командировку.
Но сейчас они резали слух, как скрежет стекла.
Он вышел с наполненной сумкой через плечо.
