Страх больше не существовал.
Исчезли все сомнения.
Осталось лишь одно стремление — устранить преграду.
Избавиться от этого хихикающего, самодовольного куска плоти, заслонявшего ей путь к свежему воздуху.
Её рука невольно потянулась к тумбочке.
Пальцы крепко сжали холодную эбонитовую ручку утюга.
Он оказался тяжелым.
Приятно тяжелым.
Убедительным аргументом в споре, продолжавшемся десять лет.
Игорь, заметив её движение, даже не отшатнулся.
Наоборот, он наклонился вперед, прищурив глаза.
В его сознании, где он считался вершиной, а Ольга — лишь безмолвным основанием, не было места сценарию, в котором она могла бы представлять физическую угрозу.
Для него этот жест с утюгом казался таким же абсурдным, как если бы хомяк угрожал коту пальцем. — Ты что, гладить решила? — рассмеялся он, и этот смешок, булькающий и самодовольный, стал последней каплей. — Положи его, надорвешься.
Это чугун, малышка, а не пластмассовая игрушка.
Твои кисти слабы, уронишь мне на ногу.
Ну давай, не позорься.
Поиграй в Рэмбо и хватит.
Он протянул руку, собираясь схватить её за запястье и отнять «опасный предмет», словно отбирают спички у непослушного ребенка.
Его пальцы были расслаблены, движения ленивы.
Он был открыт, абсолютно не защищен своей самоуверенностью.
Ольга не раздумывала.
В этот момент её мозг, который он столько лет презрительно называл примитивным, сработал с пугающей, животной точностью.
Она не собиралась убивать.
Не целилась в голову.
Ей нужно было просто убрать преграду.
Снести завал, мешавший выйти.
Рука с тяжелым, черным утюгом совершила короткий, резкий взмах снизу вверх.
Это было движение отчаяния, в которое она вложила все десять лет усталости, всю обиду за «тупую курицу», за каждую унизительную лекцию о сортах хлеба и когнитивных способностях.
Глухой, неприятный звук удара металла по кости разорвал тишину прихожей.
Утюг с силой врезался Игорю в плечо, ближе к ключице, в то место, где шея переходит в торс. — А-ах! — выдохнул Игорь.
Это был не крик, скорее удивленный всхлип, словно из него внезапно выбили весь воздух.
Его глаза, недавно полные насмешки, расширились до размеров блюдец.
Лицо побледнело, покрывшись испариной.
Инерция удара и резкая вспышка ослепляющей боли сделали своё дело.
Ноги подкосились.
Он не упал театрально, как в кино, а просто осел, скользя спиной по стене, за которую держался секунду назад.
Его тяжелое тело глухо ударилось о пол, сдвинув в кучу аккуратно расставленные ботинки.
Ольга стояла над ним, тяжело дыша.
Утюг всё ещё сжимался в её руке.
Она взглянула на мужа сверху вниз, и впервые за долгие годы угол зрения был верным.
Теперь он казался маленьким и жалким.
Игорь сидел на паркете, судорожно хватаясь здоровой рукой за ушибленное плечо, открывая рот, пытаясь вдохнуть, но шок сковал лёгкие. — Ты… — прошипел он, глядя на неё с животным ужасом.
В его взгляде читалось полное непонимание: как мебель осмелилась дать сдачи? — Ты… больная… Ольга разжала пальцы.
Чугунный утюг с грохотом упал на пол в сантиметре от его бедра, оставив на ламинате глубокую вмятину.
Игорь инстинктивно дернулся, прижался к углу между обувницей и стеной, ожидая второго удара.
Но второго удара не последовало.
Ольга даже не взглянула, куда упал утюг.
Ей было всё равно.
Она перехватила ручку чемодана поудобнее. — Проход свободен, — произнесла она.
Голос был ровным, лишённым эмоций.
Не было ни радости, ни сожаления.
Только холодный констатирующий факт.
Она сделала шаг вперёд.
Игорь сидел, перекрывая ногами часть коридора.
Ольга не стала обходить.
Она просто переступила через его вытянутые ноги, словно через мешок с мусором, забытый на полу.
Колёсики чемодана прокатились по его лодыжке.
Игорь вскрикнул и поджал ноги, но Ольга даже не обернулась.
Она подошла к входной двери и щёлкнула замком.
Металлический язычок легко вошёл в защёлку.
Дверь отворилась, впуская в душную, пропитанную ненавистью квартиру свежий, прохладный воздух подъезда. — Стой… — прохрипел Игорь сзади.
Его голос дрожал, в нём звучали нотки паники.
Боль в плече пульсировала, отдавая в шею и руку, но страшнее была осознание того, что зритель уходит, оставляя актёра одного в пустом театре. — Ты не можешь… Ты сдохнешь без меня!
Слышишь?
Приползёшь!
Ольга застыла на пороге.
На мгновение.
Она не обернулась, чтобы взглянуть на него в последний раз.
Ей не нужно было запоминать его лицо — искажённое болью и злобой, оно и так навсегда отпечаталось в памяти. — Купи хлеб сам, — бросила она в пустоту подъезда. — Если вспомнишь алгоритм: магазин — полка — касса.
Она вышла на лестничную площадку и потянула дверь на себя.
Дверь закрылась не с хлопком, а с тяжёлым, плотным щелчком, отрезая звуки, запахи и прошлое.
Игорь остался сидеть на полу в прихожей.
Левое плечо горело огнем, рука начала неметь.
Он смотрел на закрытую дверь, на вмятину в ламинате от утюга, на разбросанные ботинки.
Тишина в квартире стала внезапно плотной, как ватная, давящая на уши.
Никто не гремел посудой на кухне, не шумела вода в ванной.
Он попытался подняться, но резкая боль пронзила тело, заставив вновь опуститься на пол.
Он прислонился головой к стене и закрыл глаза.
На месте удара уже начал расползаться огромный, тёмно-фиолетовый синяк — печать его «педагогического» провала. — Дура, — прошептал он в тишину, но слово звучало жалко и неубедительно. — Психопатка.
Он был уверен, что она вернётся.
Через час, через день.
Обязана вернуться.
Ведь она — никто.
А он — Игорь, глава семьи, интеллект… Но где-то глубоко в его «аналитическом» уме зашевелилась холодная, липкая мысль: она не вернётся.
Никогда.
И этот чемодан, и этот удар, и этот щелчок замка — не были истерическим спектаклем.
Это был финал.
Он сидел в полумраке коридора, прижимая ушибленную руку, диванный критик, поверженный собственной «грушей для битья», и слушал, как удаляются шаги по лестнице.
С каждым шагом Ольги его уверенность в собственной исключительности развеивается, оставляя его одного с грязным полом, пустым желудком и звенящим одиночеством…
