Пространство узкого коридора, заставленное обувницей и вешалкой с верхней одеждой, полностью перекрывала широкая спина Игоря.
Он стоял, уперев руки в дверные косяки, словно живой заслон.
В этой позе было столько уверенности хозяина, столько самоуверенности в своем праве распоряжаться не только жилплощадью, но и передвижениями другого человека, что Ольге стало тяжело дышать. — Отойди, — произнесла она тихо.
В этих словах не было просьбы, а лишь констатация факта: мне нужно пройти.
Игорь медленно покачал головой, щёлкая языком, как строгий учитель, ругающий нерадивого ученика за пятно в тетради. — Не-а.
Не отойду.
Ведь ты, Ольгочка, ведёшь себя нелогично.
А я, как существо высшего порядка, должен уберечь тебя от твоих же собственных ошибок.
Куда ты направишься?
На улицу?
Там дождь, грязь и маньяки.
А ты у нас нежная барышня, к суровой жизни совершенно не приспособленная.
Через пять минут промокнешь, замёрзнешь и придёшь обратно с соплями.
Зачем нам этот лишний круг страданий?
Ольга сделала шаг влево, пытаясь протиснуться между ним и стеной.
Игорь тут же, словно кошка, плавно сместил корпус влево, перекрыв брешь.
Она дернулась вправо — он повторил движение, словно в издевательском танце. — Прекрати плясать, — голос Ольги прозвучал напряжённо.
Она ощущала запах его дезодоранта, смешанный с ароматом того самого борща, который он так и не доел.
Этот запах вызывал у неё тошноту. — Я не шучу, Игорь.
Дай мне пройти. — А что тогда? — он наклонился к ней, нависая.
Его лицо оказалось в опасной близости.
Она заметила расширенные поры на его носу, желтоватый налёт на зубах. — Что ты сделаешь?
Вызовешь полицию? «Алло, дяденька полицейский, мой муж не пускает меня гулять ночью с чемоданом»?
Они посмеются и бросят трубку.
Ты же никто, Оля.
Пустое место.
Тень отца Гамлета.
Без меня ты просто исчезнешь, растворишься.
Кто ещё скажет тебе правду про твой куриный мозг?
Ольга крепко схватилась за ручку чемодана.
Костяшки пальцев побелели.
Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, закипала лава.
Годы, проведённые под давлением его «интеллектуальной критики», сжались в этот единственный момент. — Ты назвал меня тупой курицей, потому что я забыла купить хлеб!
А что добился ты, диванный критик?
Я молча собирала вещи, а ты стоял в дверях и смеялась: «Кому ты нужна»?
Я больше не твоя груша для битья! — Да что ты говоришь? — продолжал усмехаться он. — Ты десять лет сидишь на одном месте!
Ты продаёшь плинтуса и гипсокартон, а рассуждаешь словно управляешь транснациональной компанией!
Ты критикуешь всё: правительство, соседей, фильмы, книги, мою еду, мою внешность.
Но сам даже кран в ванной починить не можешь, вызываем мастера!
Ты ноль, Игорь.
Раздутый ноль.
Игорь на мгновение замер.
Улыбка сошла с лица, уступив место искреннему удивлению.
Он не ожидал нападения.
Он привык, что мишенью всегда становилась она.
Но изумление быстро сменилось злобой, замаскированной под жалость. — Ого, — протянул он, вновь расплываясь в гадкой ухмылке. — Вот это прорыв.
Экзистенциальный кризис среднего возраста?
Или это ПМС так ударил по мозгам?
Смешно, Ольга.
Правда, смешно.
Слушать о достижениях от женщины, чьё главное достижение — не сжечь яичницу, да и то не всегда. — Тебе смешно?
Тебе весело, что твоя жена уходит? — Мне смешно, потому что ты никуда не уйдёшь, — отрезал Игорь.
Он перестал корчить гримасы и резко схватил её за плечо.
Пальцы больно вонзились в плоть руки сквозь ткань блузки. — Кому ты нужна?
Я больше не твоя груша для битья, — передразнил он её, скривив губы. — Вот какие мы гордые.
Да ты пропадёшь без меня через неделю!
Кто налоги посчитает?
Кто за квартиру заплатит?
Ты же даже показания счётчиков снять не можешь, не перепутав цифры!
Ольга попыталась стряхнуть его руку, но он держал крепко.
Он наслаждался своей властью.
Это не была драка, нет.
Это было подтверждение господства.
Он показывал ей её место — место маленького, слабого существа, которое должно знать свой предел. — Пусти, — прошипела она. — А если не пущу? — Игорь придвинулся вплотную, прижимая её чемоданом к стене.
Теперь ей действительно некуда было деться.
Сзади — стена, спереди — он, сбоку — вешалка.
Ловушка захлопнулась. — Что ты мне сделаешь, мышь серая?
Покусаешь?
Заплачешь?
Давай, плачь.
Я люблю, когда ты плачешь.
У тебя тогда лицо краснеет и покрывается пятнами, очень забавно.
Он снова разразился смехом.
Этот смех напоминал лай.
Громкий, раскатистый, наполняющий всё пространство крохотной прихожей.
Он смеялся ей в лицо, брызгая слюной, смеялся над её попыткой сопротивления, над её чемоданом, над всей её жизнью.
Он был абсолютно уверен в своей неуязвимости.
Ведь что может сделать женщина, которая даже хлеб купить забыла?
Взгляд Ольги метался по прихожей.
Вешалка, куртки, ложка для обуви… Слишком лёгкая.
Зеркало… Слишком высоко.
Тумбочка… На тумбочке, среди счетов и ключей, лежал тяжёлый чугунный утюг старого образца.
Игорь достал его утром, чтобы погладить рубашку — он не доверял современным отпаривателям, считая их «игрушками для идиотов», и специально купил этот раритет на барахолке, утверждая, что только вес металла способен идеально разгладить хлопок.
Он так и оставил его здесь остывать, потому что убирать вещи — это обязанность прислуги, то есть Ольги.
Ручка утюга тускло блеснула в свете лампочки.
Чёрный, массивный, холодный металл. — Ну чего замолчала? — Игорь слегка встряхнул её за плечо, словно тряпичную куклу. — Аргументы иссякли?
Батарейка села?
Я так и думал.
Возвращайся в спальню, разбирай вещи и марш на кухню.
Я, так и быть, прощу тебе этот цирк.
Но в наказание неделю будешь мыть полы руками.
Полезно для смирения.
Он отпустил её плечо и сделал шаг назад, но не в сторону, а просто освободив пространство для её позорного отступления обратно в квартиру.
Он был уверен в своей победе.
Он всегда побеждал.
Ольга медленно выпрямилась.
В её голове воцарилась звонкая, кристальная тишина.
