— Я правильно понимаю, что этот гастрономический натюрморт остался незаконченным?
Или это новая диета, о которой меня забыли предупредить?
Игорь сидел за кухонным столом, держа ложку в воздухе, словно дирижерскую палочку.
Перед ним парила тарелка борща — густого, наваристого, именно такого, каким он его и просил: с мозговой косточкой и правильным оттенком свеклы.
Но взгляд его был направлен не на суп, а на пустую хлебницу, одиноко стоящую у стены.
Ольга, вытирая руки кухонным полотенцем, остановилась у раковины.
Она узнала этот тон.
Тон уставшего профессора, вынужденного в сотый раз объяснять первокурснику, что Земля круглая.
В этом тоне не было крика, лишь тягучее, липкое презрение, от которого хотелось смыться под горячим душем. — Я забыла купить хлеб, Игорь, — сказала она спокойно, глядя на кафельный фартук кухни. — Зашла после работы в «Пятёрочку», там была очередь на три кассы, приобрела сметану, а про хлеб просто вылетело из головы.
Съешь с сухариками, я вчера сушила.
Ложка со звоном ударилась о тарелку, разбрызгивая бульон на чистую клеёнку.
Игорь медленно и театрально снял очки и стал протирать их краем домашней футболки.
Это был ритуал.
Подготовка к казни. — Вылетело из головы, — повторил он, смакуя каждое слово, словно пробуя фальшивую монету на зуб. — Удивительная у тебя память, Ольга.
Аэродинамическая труба.
Туда всё входит и, не задерживаясь ни секунды, вылетает с другой стороны.
Скажи, как ты вообще находишь дорогу домой?
По навигатору?
Или у тебя, как у почтового голубя, встроенный компас, компенсирующий полное отсутствие серого вещества? — Не начинай, — повернулась к нему Ольга.
Усталость навалилась на плечи, словно бетонная плита. — Это всего лишь хлеб.
Не трагедия и не пожар.
Просто кусок теста. — Для тебя всё «просто», — Игорь надел очки и посмотрел на неё сквозь увеличенные линзы.
В его взгляде читалось брезгливое выражение энтомолога, рассматривающего навозного жука. — Для примитивных организмов мир действительно прост.
Поел, поспал, забыл.
Но я, Ольга, не одноклеточное существо.
Я работаю головой.
Мне нужны углеводы.
Мне необходим полноценный обед, а не сухари, которые ты насушила из плесневелых остатков, потому что даже вовремя выбросить хлеб не можешь.
Он отодвинул тарелку.
Жидкость перелилась через край, растекшись красной лужицей. — Ты просила список?
Нет.
Ты сказала: «Я всё помню».
И вот мы здесь.
Перед фактом твоей когнитивной импотенции.
Это же примитивный алгоритм: магазин — полка — хлеб — касса.
Четыре шага.
Четыре!
Но даже эта последовательность оказалась для твоего мозга непосильной задачей.
Перегрузка системы.
Синий экран смерти.
Ольга смотрела на мужа.
На его одутловатое лицо, намечающуюся лысину, на футболку с пятном кетчупа на животе.
Он сидел в своей хрущевке, работая младшим менеджером по продажам стройматериалов, но вел себя так, будто был непризнанным гением, вынужденным жить с умственно отсталой прислугой.
Раньше его «интеллектуальные» тирады вызывали у неё слёзы, стремление оправдаться, броситься в магазин немедленно.
Но сегодня внутри царила пустота и сухость.
Словно перегорел предохранитель. — Я могу сходить сейчас, — сказала она без всяких эмоций. — Если для тебя это вопрос жизни и смерти. — Сиди уж, — фыркнул Игорь, скрестив руки на груди. — Ты пока дойдёшь, забудешь, зачем вышла.
Или заблудишься в подъезде.
Ты же у нас уникальный экземпляр.
Женщина-сюрприз.
Никогда не знаешь, где именно ты снова облажаешься.
Знаешь, я читал статью про раннюю деменцию.
Тебе бы проверить себя.
Серьёзно.
Хотя что там проверять?
Нельзя потерять то, чего никогда не было.
Он взял ложку, зачерпнул суп и с громким хлюпаньем втянул жидкость, сразу же скривившись. — И пересолила.
Конечно.
Баланс вкуса — это тоже высшая математика.
Тебе это недоступно.
Ты, Ольга, — он сделал паузу, подыскивая обидное слово, — ты функционально бесполезна.
Как сломанный тостер.
Место занимаешь, электричество жрёшь, а пользы никакой.
Ольга молча взяла тряпку и вытерла борщ со стола прямо перед ним.
Рука не дрогнула.
Она стерла красное пятно, потом сполоснула тряпку под краном, тщательно отжала и повесила на смеситель.
Каждое движение было выверенным, спокойным, механическим. — Ты чего молчишь? — Игорь почувствовал, что привычный сценарий даёт сбой.
Обычно в этот момент она уже должна была извиняться или плакать. — Язык проглотила?
Или оперативная память перегружена обработкой информации о собственной никчемности? — Я думаю, — ответила Ольга, не оборачиваясь. — Думаешь? — Игорь рассмеялся.
Громко, неприятно, так, что ложка задребезжала в стакане. — Ой, не смеши мои тапки.
Чем тебе думать?
Ты хлеб купить не в состоянии, мыслительница роденовская.
Не напрягай извилину, она у тебя одна и та прямая, как рельс.
Лопнет ещё.
Ольга медленно выдохнула.
Воздух выходил из лёгких с тихим свистом.
Последняя капля не упала с громким всплеском, а совершенно беззвучно.
Чаша переполнилась.
Она развязала фартук, аккуратно сложила и положила на край тумбочки.
Затем вышла из кухни, оставив Игоря наедине с его остывающим, «неправильным» борщом и его огромным, раздутым самомнением. — Эй! — крикнул он ей вслед, набивая рот. — Куда пошла?
Я не договорил!
Разговор не окончен, пока я не скажу, что он окончен!
Ольга уже не слушала.
Она направилась в спальню с чётким, ясным планом в голове, впервые за десять лет брака.
Чемодан лежал на верхней полке шкафа, покрытый слоем пыли, словно саркофаг забытого фараона.
Ольга потянула его к себе, не обращая внимания на серое облако пыли, оседающей на её чистой блузке и волосах.
Пластиковые колёсики глухо стукнули по полу.
Этот звук в тишине спальни прозвучал как первый удар гонга перед боем.
Она расстегнула молнию.
Замок заедал, сопротивлялся, будто сама вещь, приобретённая пять лет назад для отпуска в Коблево, не желала участвовать в этом фарсе.
Ольга резко дернула бегунок, и молния, жалобно взвизгнув, разошлась.
Игорь появился в дверях не сразу.
Сначала раздался звук шаркающих тапочек, затем — довольное, сытое урчание.
Он вошёл в комнату, опираясь плечом о косяк, и в зубах у него торчала зубочистка, которой он лениво ковырялся, вынимая остатки мяса.
Вид открытого чемодана на кровати вызвал у него не испуг, а широкую, снисходительную ухмылку. — О, начинается второй акт Марлезонского балета, — протянул он, перекатывая зубочистку из одного угла рта в другой. — «Уход оскорблённой добродетели».
Я этого ждал.
