Дрожащие пальцы упрямо сжимали край скатерти.
Её глаза сверкали холодной, материнской яростью. – Объяснись, Оля.
Сейчас же.
Что за представление это?
В чём смысл такого… поступка? – Всё очень просто, – ответила Ольга, глядя ей прямо в глаза. – Год назад я, как глупая, поверила в сказки про бизнес.
Нужны были деньги на ремонт комнаты для ребёнка.
Вы все знали об этом.
Но давление стало невыносимым, и я уступила.
И что в итоге?
Ни бизнеса, ни денег, ни ремонта.
Зато появилась новая машина.
А когда я попыталась вернуть деньги, меня обвинили в мелочности и в порче отношений.
Так что я больше не хочу рушить отношения.
Я просто их прекращаю.
В финансовом плане.
Дмитрий, сидевший словно в оцепенении, резко поднял голову. – Оля, хватит! – в голосе звучала отчаянная просьба. – Не стоит в присутствии всех… это же мамин праздник… – А когда они при всех начали эту возню с полумиллионом, ты думал о мамином празднике? – резко перебила его Ольга, впервые за вечер упрекнув мужа. – Или твоё правило «не ссориться» действует лишь в одну сторону?
Дмитрий открыл рот, но слова застряли в горле.
Он смотрел на жену так, будто видит её впервые, и в его растерянных глазах читалось ужасное ощущение, что он оказался между молотом и наковальней и должен сделать выбор. – Я же говорила! – вскрикнула Марина, сестра Дмитрия.
В её голосе звучало странное, почти торжествующее негодование. – Я всегда утверждала, что она чужая!
Иные взгляды, иная кровь!
Для неё семья мужа – лишь обуза!
Живёт на наши скромные зарплаты, а сама каждую копейку считала! – Это не копейки, Мари, это полмиллиона гривен, – устало заметила Ольга.
Силы покидали её, но отступать было нельзя. – И да, я считаю.
Потому что эти деньги не взялись из ниоткуда.
Я их заработала. – Ой, барыня! – воскликнула Ирина. – Заработала!
Лучше бы детей рожала, чем мужу гордость теребила своей «карьерой»!
Тётя Тамара, молчавшая до того момента, внезапно громко и решительно откашлялась.
Все невольно повернули к ней головы. – Вы ведёте себя как дикари, честное слово, – прохрипела она, глядя поверх голов. – Человеку не дают денег – и сразу враг.
А то, что у него были свои планы на эти деньги, вас не волнует.
Как же вы все надоели. – Тётя Тамара, не вмешивайтесь! – отрезала Нина Евгеньевна, бросая сестре убийственный взгляд.
Затем она снова повернулась к Ольге.
На её лице не осталось ничего, кроме холодного презрения. – Значит, так.
Ты отказываешься помочь семье в трудный момент.
Ты ставишь собственные амбиции и обиды выше благополучия близких.
Ты приходишь на мой юбилей и устраиваешь унизительное представление.
Это то, что ты хочешь сказать?
Ольга глубоко вздохнула.
Она смотрела на это лицо, на мужа, опустившего глаза, на гнев родни.
И в тот момент её наконец отпустило.
Страх сменился странной, почти невесомой пустотой. – Нет, Нина Евгеньевна.
Я хочу сказать, что у меня нет при себе денег.
И я не намерена их привозить.
Всё.
Больше мне нечего добавить.
Она отодвинула стул, её движения были медленными и измотанными.
Она уже не могла оставаться в этой комнате, наполненной ненавистью и ложью. – Куда ты? – рявкнул Алексей. – На воздух.
Мне нужно подышать, – тихо ответила Ольга и, не оборачиваясь, направилась к прихожей, ощущая на себе множество жгучих взглядов.
На кухне Ольгу встретила тишина и запах остывающей еды.
Гул возмущённых голосов доносился из гостиной, но здесь, за закрытой дверью, было сравнительно спокойно.
Она оперлась о холодную поверхность холодильника, закрыла глаза и сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов.
В висках гремело, руки тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью.
Она чувствовала себя так, будто только что вышла из боя, невредимой, но каждый нерв в теле был обнажён и кричал.
Ей нужно было всего несколько минут.
Просто прийти в себя.
Осознать произошедшее.
Она высказалась вслух.
При всех.
Это ощущение было странным – смесью леденящего ужаса и почти эйфорического облегчения.
Дверь кухни резко распахнулась.
На пороге стоял Дмитрий.
Его лицо искажала не злость, а мучительная, острая боль и растерянность.
Он плотно закрыл за собой дверь.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
В его глазах она искала поддержку, понимание, хоть уже почти не надеялась их найти.
Но увиденное заставило её сердце сжаться.
Это была обида.
Глубокая, детская обида на неё. – Довольна? – прошипел он, не двигаясь с места.
Его голос был низким и сдавленным. – Добилась своего?
Устроила цирк на мамином юбилее.
Ты опозорила меня.
Нас.
На всю жизнь.
Ольга отпрянула от холодильника, выпрямив спину. – Я опозорила?
Я? – её голос прозвучал тихо, но каждый слог был острым, как лезвие. – Они при всех начали вымогать полмиллиона!
Они поставили тебя в положение, где нужно было предать либо жену, либо их!
И знаешь, что самое ужасное?
Ты до сих пор не решил, кого предашь.
Ты просто стоишь и обвиняешь меня. – Я никого не предаю! – он сделал шаг вперёд, сжимая и разжимая кулаки. – Я пытаюсь сохранить мир!
Тебе приятно слушать всё это?
Видеть, как ты бросаешь им в лицо этот… конверт, как милостыню?
Ты могла просто сказать «нет»!
Спокойно!
А не устраивать этот спектакль с тайно спрятанными деньгами! – Спокойно? – Ольга горько усмехнулась. – Дмитрий, ты год назад был свидетелем, как я «спокойно» пыталась отказаться.
И что?
Меня набросились втроём: твоя мать, брат и его жена.
Обвинили в жадности, черствости, в разрушении отношений с семьёй.
Ты встал на мою сторону?
Нет.
Ты уговаривал меня «не раскачивать лодку».
И я сдалась.
Мы потеряли деньги.
Наш с тобой шанс.
Она видела, как его взгляд дрогнул.
Это задело за живое.
Но он тут же нашёл новый аргумент. – И что теперь?
Ты считаешь, что так лучше?
Теперь лодка не просто качается, она перевернулась!
У мамы давление, она едва дышит!
Алексею сейчас действительно нужны деньги, у него семья!
А ты ведёшь себя как… как расчётливый робот, а не часть семьи! – Часть семьи, – повторила Ольга, и усталость прозвучала в её голосе. – Для тебя «семья» – это они.
Твоя мать, брат, сестра.
А я?
А наши планы?
Наши, пусть даже ещё не рожденные, дети?
Мы с тобой – что это?
Временный союз, который должен финансировать твою родню?
Скажи честно, Дмитрий.
Ты когда-нибудь ставил наши интересы выше их желаний?
Он отвёл взгляд.
Этот простой жест был страшнее любой бранной речи. – Это не соревнование, – пробормотал он. – Они меня воспитали.
Выкормили.
Я им обязан. – А мне чем ты обязан? – вырвалось у Ольги.
Слёзы, которые она так старалась сдерживать, наконец наполнили глаза, затуманивая всё влажной пеленой. – Семнадцать лет брака.
Семнадцать лет, в которые я вкладывала всё: силы, душу, деньги, наконец.
Я пыталась быть хорошей невесткой, терпела унизительные проверки и намёки.
И что в ответ?
Я для них – лишь кошелёк.
А для тебя – кто?
Человек, чьи чувства можно игнорировать ради «спокойствия»?
Чью мечту о детской комнате можно пожертвовать ради новой машины твоего брата?
Дмитрий смотрел в пол.
Его плечи опустились. – Я не знаю, что сказать, Оля.
Ты всё переворачиваешь.
Мама не хотела тебя обидеть… – Хотела! – выкрикнула Ольга, оттирая слёзы тыльной стороной ладони. – Она прекрасно понимала всё и год назад, и сейчас.
Она выбрала момент, когда все собрались, чтобы усилить давление.
Она использовала твою любовь к ней как рычаг.
И ты… ты позволил это.
Ты снова дал им давить на меня.
Ты их адвокат, а не мой муж.
Последние слова прозвучали не как упрёк, а как приговор.
Констатация факта.
Дмитрий поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнул настоящий, животный страх.
Страх потерять её.
Но было уже слишком поздно. – Что я должен был сделать? – почти простонал он. – Кричать на мать?
Выгнать родню? – Ты должна была сказать: «Мы с Ольгой обсудим всё наедине и дадим вам ответ».
Ты должен был стать щитом между мной и этим хором хищников.
Хотя бы один раз.
Но ты не смог.
Или не захотел.
Из гостиной донёсся громкий голос Алексея, затем резкий, визгливый ответ Ирины.
Представление продолжалось, но теперь главные герои вышли из зала. – И что теперь? – глухо спросил Дмитрий. – Что мы будем делать теперь?
Ольга глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в коленях. – Я не знаю, что будем делать «мы».
Я знаю, что буду делать я.
Я уезжаю.
Сейчас.
Больше не могу здесь оставаться.
Ты можешь остаться.
Празднуй с семьёй.
Она повернулась, чтобы покинуть кухню.
Её рука уже тянулась к дверной ручке, когда он тихо, но чётко произнёс: – Если ты уйдёшь сейчас… это будет конец.
Ты понимаешь это?
Ольга остановилась.
Не оборачиваясь, тихо ответила: – Понимаю.
Потому что если останусь, это будет конец для меня.
Той, кем я была.
Той, кем хочу быть.
И, открыв дверь, она вышла в коридор, навстречу новому витку скандала, нарастающему за дверью гостиной.
Она шла, ощущая за спиной его беспомощный взгляд, и понимала, что этот шаг – самый страшный и самый правильный в её жизни.
Гостиная, куда вернулась Ольга, встретила её гробовой, напряжённой тишиной.
Все оставались на местах, но праздник был безнадёжно испорчен.
На столе стояли нетронутые блюда, в бокалах теплело недопитое вино.
Нина Евгеньевна сидела, откинувшись на спинку стула, с закрытыми глазами, одной рукой прижимая платок к лбу.
Её драматический жест был отработан до совершенства.
Алексей и Ирина, сидевшие рядом, смотрели на Ольгу уже не с прежней яростью, а с холодной, выжидающей сосредоточенностью.
Исчезла истерика, появилась расчётливая злоба.
Это было страшнее.
Когда Ольга направилась к прихожей за своим пальто, её голос прозвучал неожиданно спокойно и деловито: – Подожди, Оля.
Не стоит принимать решения в порыве эмоций.
Давай обсудим всё, как взрослые люди.
Ольга остановилась и повернулась к мужу.
Дмитрий вышел из кухни и застыл у двери, не решаясь приблизиться ни к жене, ни к родственникам. – Обсуждать нечего, Алексей, – сказала Ольга, не скрывая усталости. – Я уже всё сказала. – Нет, не всё, – вмешалась Ирина.
Её голос стал сладким, почти ласковым, но глаза оставались холодными. – Ты выразила свои обиды.
Мы их услышали.
Возможно, были недоразумения в прошлом.
Но сейчас ситуация критическая.
И мы предлагаем цивилизованный выход.
Алексей, взяв инициативу, достал из внутреннего кармана пиджака пачку денег, перевязанную банковской лентой, и аккуратно положил её на стол. – Видишь?
Это наша часть.
Сто тысяч.
Мы не просим подарить, а лишь одалживаем до февраля.
Всё будет официально.
Составим расписку.
Ты дашь четыреста тысяч, а мы вернём пятьсот.
Десять процентов за три месяца – хорошие проценты, лучше, чем в банке.
Все только выиграют.
Он произнёс это так, будто предлагал Ольге невероятно выгодную сделку.
Все присутствующие смотрели на неё, ожидая, что такая «открытость» её убедит.
Ольга медленно вернулась в центр комнаты, её взгляд скользнул по пачке денег, затем по лицу Алексея. – Расписка? – переспросила она. – Что в ней будет указано?
Конкретная сумма?
Точные сроки возврата?
Проценты?
Твои паспортные данные и подпись?
И что если ты не вернёшь деньги в феврале?
Алексей махнул рукой, изображая лёгкое раздражение. – Что за формальности между родными?
Напишем просто: «Занял у такого-то такую-то сумму, обязуюсь вернуть».
Честное слово, чего уж там! – Честное слово уже было, – напомнила Ольга. – И оно ничего не стоит.
Если всё так честно и цивилизованно, почему ты боишься, чтобы всё было по закону?
Укажешь неустойку за просрочку?
Залоговое имущество?
Или твоя новая машина может служить залогом?
Алексей вспылил, но сдержался.
Ирина положила ему руку на предплечье, успокаивая. – Оля, зачем такая жёсткость?
Мы ведь не чужие.
И потом… – она оглядела комнату, её голос стал сочувственным и тревожным, – нужно подумать и о маме.
Нина Евгеньевна не молода.
Вся эта сцена… видишь, как она переживает.
Её давление скачет.
Если сейчас из-за нашего спора, из-за твоего упрямства с ней что-то случится… – она искусно сделала паузу, давая всем представить худшее. – Ты потом себе этого не простишь.
Мы все будем винить только тебя.
Это был новый, более тонкий и потому более мерзкий вид шантажа.
Давление через чувство вины.
Нина Евгеньевна, словно почувствовав свой момент, тихо застонала и провела рукой по груди. – Ирина, не надо, – слабо проговорила она. – Не дави на Олюшку.
Она сама решит… как сердце подскажет.
Дмитрий, побледнев, сделал шаг вперёд. – Мам, тебе плохо?
Может, таблетку принять? – Ничего, сынок, пройдёт… – она закрыла глаза вновь.
Ольга наблюдала за этой игрой.
Ей было физически плохо.
Раньше они просто требовали.
Теперь же пытались загнать её в угол, прикрываясь больной старушкой и мнимым «законным» подходом. – Позвольте мне всё правильно сформулировать, – сказала Ольга, и её голос прозвучал удивительно ровно и громко. – Вы предлагаете мне выдать вам четыреста тысяч гривен.
Взамен вы даёте бумажку с сомнительной юридической силой.
А в качестве гарантии возврата и морального давления используете здоровье Нины Евгеньевны.
То есть, если я не дам денег, и с ней что-то случится – виновата буду я.
А если дам, и вы не вернёте – виновата снова я, потому что «нужно было расписку правильно составить».
Я правильно понимаю вашу «цивилизованную» схему?
В комнате стало тихо.
Марина ахнула, прикрыв рот рукой.
Даже тётя Тамара смотрела на Ольгу с явным уважением.
Алексей не смог ничего ответить, его «деловая» маска треснула, обнажив прежнюю злобу. – Ты всё искажаешь! – выкрикнула Ирина, уже не в силах держать сладкий тон. – Ты просто чёрствая эгоистка, которой наплевать на всех!
Маме плохо, а она проценты считает!
Ольга не стала отвечать.
Она повернулась к Нине Евгеньевне, которая наблюдала за ней сквозь прищуренные веки. – Нина Евгеньевна, если вам действительно плохо, я немедленно вызову «скорую».
Бесплатно и без расписки.
Это я могу сделать прямо сейчас.
