— Я беременна от вашего мужа, уступите место! — девушка даже не моргнула.
Она вошла в комнату, оглядела жильё и сразу же плюхнулась в моё любимое кресло.
Именно то, в котором я пережила смену двух работ, носила мамино похоронное платье и справлялась с кризисами среднего возраста Алексея.
Первой моей мыслью почему-то не стала беременность.
В голову пришло другое — что она села, не сняв обувь.
На светлый ковёр. — Тапочки, — машинально произнесла я, потому что воспитание у меня сильнее нервов. — Вот, у двери лежат.
Она поморщилась, но встала, шлёпнула кроссовки о пол и всё равно вернулась на место, поджав ноги под себя.
Моё кресло жалобно заскрипело, будто тоже просило освободить.
— Вы не поняли? — девушка смотрела на меня сверху вниз, несмотря на то, что сидела. — Я сказала: я. беременна. от вашего мужа.
Я осознала.
Мозг принял информацию.
Тело — нет.
Оно действовало по привычке: включило чайник, поставило кружки на стол, поставило сахарницу посередине, достало печенье из заначки для гостей.
Руки делали привычные движения, которые повторяли тысячу раз, когда заходили подруги, соседка с нижнего этажа или племянница с парнем.
Только сегодня гостьей была девушка в обтягивающих джинсах и с ресницами, напоминающими два веера.
И живот у неё был плоский — максимум после кофе с булочкой. — Чай будешь? — спросила я, как будто мы заранее договорились о встрече. — Я на раннем сроке, — с надменностью ответила она. — Теперь мне нельзя кофеин. — Понятно.
У меня есть травяной, ромашковый, мятный.
Без кофеина, без мужа, без всего лишнего, — открыла я шкафчик.
Она фыркнула, но не стала возражать.
Я специально не села.
Пусть сидит.
Пусть утопает в этом кресле, в этой квартире, в моей жизни, которую она одним предложением пытается вытеснить.
Я поставила перед ней чашку.
Устроилась на диване напротив.
Глубоко вдохнула.
Медленно выдохнула.
И лишь затем посмотрела на неё. — Ну? — она заметно нервничала из-за моего спокойного тона. — Вы молчите, но я всё равно… Аборт делать не собираюсь.
Он сказал, что уйдёт к нам, как только… ну… «Как только», — я почти увидела в уме Алексея, разводящего руками и вздыхающего: «Понимаешь, так получилось… Я не хотел тебя обидеть…» Мы прожили вместе двадцать два года.
То есть как прожили… На деле мы существовали, как параллельные линии.
Он — работа, встречи, «надо задержаться, шеф попросил».
Я — дом, бухгалтерия в частной фирме, заботы о маме, пока она была жива, огород на шести сотках, дача, варенье в подвале.
У нас был общий холодильник, общая ипотека и общий кот Барсик, который любил Алексея больше, чем меня.
Иногда казалось: если меня завтра не станет, кот выживет.
А вот если Алексей исчезнет — будет траур.
Детей у нас не было.
Не из-за того, что «карьера важнее» — никакой карьеры у нас не случилось ни у меня, ни у него.
Просто не получилось.
Сначала мы старались.
Отмечали дни, бегали по врачам, сдавали анализы, ссорились в очередях в консультациях.
Потом врачи изучили документы, пожали плечами и сказали осторожно: — Шансы крайне малы.
Практически отсутствуют.
Проблема была не во мне.
Алексей шутил тогда, пытаясь подбодрить: — Вот, официально: я как государство — размножаться мне запрещено.
А я ночами плакала в ванной, чтобы он не слышал.
Потом стало легче.
Люди привыкают ко всему, даже к бумаге с печатью «бесплодие».
Мир подстраивается: появляются племянники, крестники, дети соседей, которых ты кормишь блинами и ругаешь за нецензурную речь.
Мы с Алексеем жили «для себя», как говорили злые родственники.
Покупали мебель, ездили раз в год в отпуск на море в Одессу, взяли из приюта кота — того самого Барсика.
Он иногда, под воздействием алкоголя, вздыхал: — Наверное, я плохой муж.
Не дал тебе самого главного.
В такие моменты я злилась: — Ты не ребёнка мне не дал.
Ты мне нервы не дал.
Но с этим я как-то справляюсь.
Мы научились избегать темы детей.
Обходили её осторожно, словно яму во дворе, в которую уже много раз спотыкались.
И вот в моей квартире сейчас сидит девушка, которая заявляет: «Я беременна от вашего мужа».
Довольно неожиданная новость для мужчины, который считается «крайне маловероятным». — Сколько тебе лет? — спросила я спокойно. — Двадцать три, — она гордо подняла подбородок. — А вам?
Я улыбнулась: — Мне уже не обязательно отвечать на такие вопросы.
Для тебя я всё равно «тётка».
Она фыркнула.
Её руки дрожали.
Чай она так и не взяла, лишь ковыряла ложкой пакетик. — Мы любим друг друга, — вдруг выпалила она. — Он сказал, что у вас давно ничего общего.
Что вы живёте, как соседи.
Что он устал от постоянных претензий, устал, что вы… Она запнулась, но всё же закончила: — …что вы не понимаете его как мужчину.
И что ребёнок — это шанс начать всё заново, по-честному.
Я посмотрела на свои руки.
Трещинки от холодной воды, отпечаток обручального кольца.
