Тамара мыла посуду, когда они вошли. Алексей выглядел хмурым и уставился в пол, а Игорь Николаевич, поздоровавшись, сразу направился на кухню и сел за стол.
— Садись, Тамара, нужно поговорить, — сказал он, и в голосе его звучала такая серьёзность, что спорить не хотелось.
Тамара вытерла руки и села напротив. Алексей остался стоять в дверях, словно провинившийся школьник.
— Я всё знаю, — без предисловий начал Игорь Николаевич. — И про деньги, и про выпускной, и про этот суд. Алексей сам мне позвонил и рассказал, как всё есть. Знаешь, Тамара, что я тебе скажу? Мне стыдно. За сына — стыдно.
Тамара удивлённо подняла брови. Она ожидала что угодно — защиту сына, упрёки в её адрес, попытки всё замять, но не это.
— Молодой, здоровый лоб, а жену заставляет на трёх работах пахать, чтобы на платье дочери собрать, — продолжал Игорь Николаевич, не глядя на сына. — А сам эти деньги на машину забрал. Это по-мужски? Я так сына не учил. Я учил, что семья — святое. Что главное — дети.
— Пап, хватит… — попытался перебить Алексей, но отец взглянул на него так, что тот замолчал.
— Молчи, когда старшие говорят, — отрезал свёкор. Он сунул руку во внутренний карман куртки и достал толстый конверт, положив его перед Тамарой на стол.
— Здесь тридцать пять тысяч. Бери.
Тамара смотрела на конверт, не в силах сдвинуться с места. Потом перевела взгляд на свекра и мужа. Алексей стоял, красный как рак, кусая губы.
— Игорь Николаевич, я не могу… Это ваши деньги, зачем вы… — начала она.
— Да, мои, — кивнул свёкор. — И ты можешь их взять. Потому что это правильно. А ты, — повернувшись к сыну, — скажи ей то, что должен был сказать сразу. Ну!
В кухне повисла тишина. В соседней комнате Юля затаила дыхание. Алексей переступал с ноги на ногу.
— Тамар, я… — наконец выдавил он, глядя в пол. — Ну, дурак. Прости. Не подумал. Деньги верну. Отдам я, потом отцу отдам. Ты… не подавай на развод.
Он говорил неуверенно, но Тамара видела, что муж искренне раскаивается. Впервые она видела его таким — не злым и не агрессивным, а подавленным из-за собственного поступка и отцовского гнева.
Игорь Николаевич тяжело вздохнул и поднялся.
— Ладно, Тамар. Решать тебе — мириться или нет. Я своё сказал. Эти деньги считай подарком Юле на выпускной от деда. Так и знай.
Он кивнул Тамаре и вышел, не попрощавшись с сыном. Алексей остался стоять, не зная, куда себя деть.
Тамара смотрела на конверт и на тень мужа в дверях.
— Тамар, — снова прозвучал его голос. — Ну прости, а? Честно, как дурак, не подумал. Машина эта заклинила у меня в голове. Больше никогда… Даю слово.
Тамара долго молчала, потом убрала конверт в карман халата.
— С Юлей поговори, — устало сказала она. — Не со мной, а с дочерью. Если она простит… Тогда и будем думать.
Алексей кивнул и, словно побитая собака, направился к двери Юли. Тамара слышала, как он тихо постучал, как дверь приоткрылась, как он начал говорить — сбивчиво, виновато, не так, как обычно. И вдруг до неё донеслись Юлины рыдания. Но это были не те слёзы, от которых сердце разрывается. Это были слёзы облегчения.
Тамара выключила свет на кухне и пошла в спальню. Она легла на диван, свернулась калачиком и впервые за долгое время быстро уснула.
До выпускного оставалось полтора месяца. Юля выбрала невероятное платье — нежно-голубое, воздушное, идеально подходящее к её серым глазам и русым волосам. Тамара, наблюдая, как дочь примеряет наряд перед зеркалом в салоне, чувствовала, как внутри неё разгорается тепло. Алексей, которого они уговорили пойти с ними, стоял в стороне и молча смотрел. А когда Юля вышла из примерочной в новом образе, он неожиданно сделал шаг вперёд, неловко обнял дочь и хрипло произнёс:
— Красивая у нас, Юлька, как принцесса. Прости меня, дочка.
Юля замерла на мгновение, затем уткнулась носом в его плечо и прошептала:
— Пап, ну что ты… Всё же хорошо.
Тамара отвернулась к окну, чтобы никто не заметил её слёз.
