Сквозь смущение и шок постепенно пробивалось иное чувство.
Хладное, непреклонное.
Я наклонилась и подняла одно яблоко.
Антоновка.
Твёрдое, с кислинкой.
Сожала его в кулаке так, что побелели фаланги пальцев. — Нет уж, дорогая, — тихо произнесла я двери. — Подарила, говоришь?
Развернулась и направилась к квартире Любови Петровны, соседки.
Но не за тем, чтобы вылить слёзы.
А с целью дозвониться до участкового.
Часть 2.
Закон джунглей и бумажка с печатью
Любовь Петровна, моя соседка, встретила меня в бигудях и с огуречной маской на лице.
Увидев меня — с раздутой щекой, в грязной одежде, с одним яблоком в руке — она ахнула настолько, что огурец с глаза упал на пол. — Маринка?
Что случилось?
Тебя ограбили? — Хуже, Люб, — выдохнула я, переступая порог её квартиры. — Меня захватили.
Следующие два часа пролетели в состоянии тумана.
Любовь, крепкая женщина, которая в 90-х занималась челночной торговлей в Турции, мгновенно взяла на себя руководство ситуацией.
Она наложила мне валерьянку, приложила лёд к щеке и протянула телефон. — Звони 102.
Говори: незаконное проникновение, захват жилья.
Не мямли, Марина.
Интеллигентность сейчас оставь при себе.
Полиция появилась через сорок минут.
Два молодых парня, уставшие, с бледными лицами.
Я, поковыляя, повела их к своей квартире.
Любовь Петровна шла позади, словно поддержка.
Звонок.
Тишина.
Ещё звонок.
Дверь открылась.
Но не на цепочку.
Надежда широко распахнула её с улыбкой, похожей на мученическую.
Она успела переодеться: халат сменила на скромную кофточку, причёску распустила.
Алексей исчез.
— Ой, полиция? — хлопнула ресницами она. — Как замечательно, что вы приехали!
Тётя Марина совсем плоха стала, скандалы устраивает, ломится… — Гражданочка, — устало перебил её сержант. — Есть документы на квартиру?
И тут Надежда сделала то, что подкосило меня.
Она вынула папку.
Мою папку с документами, которая лежала в нижнем ящике секретера. — Вот, смотрите, — протянула им старую доверенность, которую я оформляла пять лет назад на другую родственницу для получения посылки, и копию паспорта. — Мы с тётей договорились.
Я здесь живу, за квартирой присматриваю.
А она теперь говорит — съезжай.
А ремонт я начала, деньги вложила…
Сержант пробежал глазами документы, даже не вчитываясь. — Так, женщины.
У вас тут гражданско-правовые отношения.
Мы в это не вмешиваемся. — Как не вмешиваетесь?! — вскрикнула я. — Это моя квартира!
Я владелица!
Она лжёт!
Эта доверенность просрочена! — Бабуля, — поморщился второй полицейский. — Вы её пустили?
Пустили.
Ключи дали?
Дали.
Вещи её там есть?
Есть.
Значит, взлома не было.
Если хотите выселить — идите в суд.
Подавайте иск, получайте решение, приходите с приставами.
Выкидывать людей на улицу мы не имеем права.
Зима на дворе. — Но она замки сменила! — схватила я сержанта за рукав. — Я не могу попасть домой!
Ночевать негде!
Надежда за его спиной вздохнула с сожалением: — Тёть Марина, зачем же так?
Я же говорила: переночуй у соседки, успокойся.
Завтра поговорим.
Алексей боится выходить, ты так кричала…
Полицейские переглянулись.
Для них это была бытовая ситуация: пожилая женщина, возможно, в маразме (именно так Надежда это преподнесла), и молодая родственница, которая «уход за квартирой» осуществляет. — В общем, — сказал сержант. — Пишите заявления оба.
Мы примем.
Но выселять сегодня никого не будем.
Разбирайтесь в суде.
Они ушли.
Просто развернулись и ушли под гул тяжёлой обуви по ступеням.
Надежда посмотрела на меня победно, с холодной, змеиной усмешкой, и тихо произнесла, чтобы Любовь Петровна не слышала: — Пойдёшь в суд — я хату спалю.
Случайно.
Проводка старая, знаешь.
Дверь захлопнулась.
Я осталась стоять в коридоре, ощущая, как внутри что-то умирает.
Моя вера в закон, людей, справедливость — всё это рассыпалось в прах. — Ничего, — положила тяжелую руку мне на плечо Любовь Петровна. — Переночуешь у меня.
Утро вечера мудренее.
Но запомни, Марина: с ними по-хорошему уже не получится.
Этой ночью я не сомкнула глаз.
Лежала на диване у Любови и сквозь стену слышала, как в моём доме переставляют мебель.
Мою мебель.
Они перестраивали мою жизнь под свои нужды.
Часть 3.
Осада и предательство вещей
Утро началось не с кофе, а с осознания катастрофы.
Я оказалась бездомной.
С паспортом и пропиской в этой самой квартире, но бездомной.
Любовь Петровна ушла на рынок, оставив мне ключи.
Я сидела у глазка её двери, словно шпион.
Это было унизительно, но я обязана была знать врага в лицо.
Примерно в десять утра дверь моей квартиры распахнулась.
Вышел Алексей.
На нём была куртка моего покойного мужа.
Кожаная, крепкая, которую я бережно хранила в чехле, периодически проветривая.
На его широких плечах она висела мешком, рукава были короткими.
Меня дрожь охватила.
Это было не просто воровство.
Это было осквернение памяти.
Он смачно плюнул на лестничную площадку, пнул мой коврик и пошёл вниз.
В руках держал сумку.
Большую, клетчатую, «челночную».
Что в ней?
Хрусталь?
Мои книги?
Зимнюю обувь?
Я бросилась к окну на кухне.
Алексей вышел из подъезда и направился в ломбард за углом.
Я знала этот ломбард, там принимали всё подряд, не задавая вопросов.
Внутри меня взметнулась волна ярости.
Слёзы иссякли.
Если вчера я была жертвой, то теперь становилась охотницей.
Вернулась к глазку.
Через час пришла Надежда.
Не одна.
С ней были двое — молодые ребята, студенты на вид. — …район тихий, соседи спокойные, — доносился её лукавый голосок. — Комната светлая, бабушка-хозяйка умерла полгода назад, так что никто беспокоить не будет.
Я прижала ухо к холодному металлу двери.
Умерла?
Я?! — А документы? — спросил парень. — Ой, да всё есть, муж вечером привезёт, покажет.
Вы пока смотрите, залог можете оставить, а то желающих много.
Она сдаёт мою квартиру!
Пока я жива, пока я за стеной!
Я хотела выскочить, закричать, схватить её за волосы.
Но вовремя остановилась.
Что это изменит?
Надежда скажет, что я сумасшедшая соседка.
Парни убежали бы, а она нашла бы других, менее придирчивых.
Мне требовался план.
Не истерика, а холодный, расчётливый план.
Как на уроке, когда нужно успокоить разбушевавшийся класс: нельзя кричать, нужно выявить лидера и нейтрализовать его.
Вернулась в комнату к Любови и достала блокнот.
Мне нужна была свежая, подтверждающая право собственности бумага.
Настоящая.
Современная.
Чтобы ни один подлец в форме не смог сказать «гражданско-правовые отношения».
