Рекламу можно отключить. С подпиской Дзен Про она исчезнет из статей, видео и новостей.
Вы когда-нибудь задумывались, как звучит предательство?
Это не напоминает выстрел или треск разбитого стекла.
Оно издает сухой, резкий скрежет металла о металл, когда вдруг твой собственный ключ перестает подходить к замочной скважине твоей двери.
Я стояла на лестничной площадке, а сумка с яблоками с дачи тянула плечо вниз.
В подъезде витали запахи жареного лука и сырости — привычные для ноября.
Всего несколько минут назад я была просто уставшей женщиной, мечтающей принять ванну и заварить чай с чабрецом.
Но теперь я стояла перед дверью, которую открывала на протяжении тридцати лет, и не могла попасть домой.
Замок был новым.
Не просто другим — он блестел вызывающим, дешевым хромом, словно издевался над моей старой двери, обитой дерматином.
Первая мысль была наивной, старческой: «Может, я перепутала этаж».
Я даже отступила на шаг, подняла голову и сверила номер квартиры.
Сорок вторая.
Моя.
Коврик у двери — мой, с изношенным краем.
А замок — чужой.
За этой глухой преградой, в квартире, слышался звук телевизора.
Доносился приглушенный смех и звон посуды.
Моей посуды.
Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать.
Я нажала кнопку звонка, надеясь, что это какая-то ужасная ошибка, розыгрыш или сон.
Но тяжелые шаги, приближающиеся к двери, были незнакомы мне. — Кто там ещё? — рявкнул грубый мужской голос.
В этот момент я осознала: моя жизнь, мой уютный мир, который я строила по кирпичику после смерти мужа, разрушен.
Меня исключили.
Часть 1.
Синдром доброй тётушки
Все началось месяц назад, в такой же серый, промозглый вторник.
Я собиралась закрывать дачный сезон.
Знаете это чувство, когда город давит, а на даче, среди последних астр и опавших листьев, дышится легко?
Я планировала провести там месяц: побыть в тишине, перечитать Чехова, сварить варенье из антоновки.
Звонок в дверь застал меня врасплох.
На пороге стояла Надежда.
Надежда — это, как объяснить… «седьмая вода на киселе».
Племянница моей троюродной сестры.
Мы виделись всего пару раз — на похоронах и свадьбах.
Но сейчас передо мной было не просто малознакомое лицо, а воплощение вселенской скорби. — Тётя Марина! — Она бросилась мне на шею, источая запах дешевых духов и табака. — Спасите, ради Христа!
Больше идти некуда!
Мы уселись на кухне.
Я наливала ей чай в свою любимую чашку — тонкий фарфор, подарок покойного мужа, — а она, размазывая тушь по щекам, рассказывала ужасные вещи.
Муж бьет, выгнал из дома в чем была, денег нет, работы нет, жить негде.
Она умело рассказывала.
Я слушала и во мне просыпался проклятый «педагогический инстинкт».
Тот самый, что заставляет учителей жалеть двоечников и хулиганов, видя в них «недолюбленных детей».
Надежда выглядела жалкой: стоптанные сапоги, дрожащие руки. — Мне бы только недельку, тёть Марин, — шмыгала она носом, сжимая мою чашку так, что я боялась — раздавит. — Я работу найду, комнату сниму.
Я же не нахлебница какая.
Просто… ну кто, если не родня?
И я, старая глупышка, растаяла. — Надеждочка, — сказала я, накрывая её руку своей. — Конечно, оставайся.
Тем более, завтра я уезжаю на дачу.
Квартира будет пустой.
Живи неделю, приходи в себя.
Только цветы поливай и не пугай соседского кота, если он заберется на балкон.
Я заметила в её глазах что-то… странное.
Острое, оценивающее.
Но тогда списала это на нервное напряжение.
Она клялась и божилась, что всё будет в порядке, что будет тише воды, ниже травы.
Я оставила ей ключи.
Дубликат.
Уезжала с чистой совестью.
Даже радовалась, что сделала доброе дело.
На даче связь ловила плохо, и это меня устраивало.
Я отключилась от мира.
Гуляла в лесу, топила печь, читала.
Надежда пару раз присылала короткие сообщения: «Всё хорошо, цветы полила», «Спасибо вам огромное, вы святая женщина».
Я планировала вернуться в начале декабря.
Но на третьей неделе у меня внезапно заболел зуб.
Так, что ни полоскания содой, ни анальгин не помогали.
Щёку раздуло, поднялась температура.
Пришлось срочно собираться.
Звонить Надежде не стала — телефон разрядился ещё в электричке, да и зачем?
Ведь неделя давно прошла.
Я была уверена, что ключи она оставила у соседки, Любови Петровны, как мы договаривались, а сама уже уехала.
И вот я здесь.
С флюсом, с сумкой яблок и перед закрытой дверью. — Кто там? — повторил голос за дверью. — Это хозяйка! — крикнула я, стараясь не показывать дрожь в голосе. — Марина Ивановна!
Откройте немедленно!
Сзади повисла тишина.
Затем послышалось шуршание, шепот.
Я снова нажала звонок, долго и настойчиво.
Щелкнул замок.
Дверь приоткрылась, но не распахнулась — её удерживала цепочка.
В щели появилось мужское лицо.
Лет сорок пять, небритый, в изношенной майке.
Глаза мутные, наглые. — Какая ещё хозяйка? — пробормотал он, источая запах перегара. — Хозяйка — Надежда.
А ты кто такая, бабка?
Меня словно ошпарило кипятком. «Бабка». — Я собственница этой квартиры! — Я дернула дверь на себя, но цепочка натянулась. — Где Надежда?
Позовите её немедленно!
Мужчина хмыкнул и обернулся вглубь коридора: — Надежда!
Тут какая-то старая пришла, говорит, хата её.
Из глубины моей квартиры, шлёпая моими же тапочками, вышла Надежда.
Я едва узнала её.
Куда делась та забитая, заплаканная мышь?
На ней был мой махровый халат — тот самый, что я берегу для особых случаев, после бани.
Волосы были накручены на бигуди, в руке — бутерброд с колбасой.
Она подошла к двери, лениво жуя, и посмотрела на меня не как на спасительницу, а как на надоедливую муху. — Ой, тёть Марин… — протянула она разочарованно. — А ты чего так рано?
Ты же говорила, что месяца не будет. — Надежда, что происходит? — Я задыхалась от возмущения. — Кто этот мужчина?
Почему замок поменяли?
Открывай немедленно!
Надежда переглянулась со своим сожителем и ухмыльнулась. — Тёть Марин, не кипятись.
Тебе вредно в таком возрасте нервничать.
Мы теперь тут живём.
У нас семья, понимаешь?
Любовь.
А замок сменили, потому что я ключи потеряла.
Не оставлять же квартиру открытой. — Какая семья?
Какая любовь?! — Я уже кричала, забыв о воспитанности. — Срок был — неделя!
Собирайте вещи и уходите немедленно!
Надежда побледнела.
Маска ленивого безразличия слетела, открыв хабалистую, рыночную злость. — Слышь, тётка, — процедила она через щель. — Ты давай, вали отсюда.
Ты сама сказала: «Живи сколько хочешь».
Мы ремонт затеяли, обои твои старые уже содрали.
И вообще… — понизив голос до ядовитого шепота, — у меня свидетель есть, Алексей вот, что ты мне квартиру подарила.
Устно.
Так что не качай права.
Иди к соседке своей, проспись. — Что?! — Я была так ошарашена, что уронила сумку.
Яблоки разлетелись по бетонному полу с глухим стуком. — Алексей, закрой дверь, дует, — бросила Надежда, поворачиваясь спиной. — Эй!
Стой! — Я попыталась просунуть руку в щель, но Алексей резко толкнул дверь.
Металл ударил меня по пальцам.
Я вскрикнула, отдернув руку.
Дверь захлопнулась с лязгом, похожим на выстрел.
Щелкнул замок — один оборот, второй, третий.
Я осталась в подъезде.
Одна.
С больным зубом, ушибленной рукой и разбросанными по грязному полу яблоками.
Внутри заиграла музыка.
Громко, на всю мощь.
Это был мой музыкальный центр.
Они включили «Радио Шансон».
Я стояла и смотрела в глазок двери, который теперь стал черным и слепым.
В голове было пусто, лишь одна мысль металась, словно пойманная птица: «Они не просто зашли.
Они обосновались».
Снизу хлопнула дверь подъезда, кто-то из соседей поднялся по лестнице.
Мне стало невыносимо стыдно.
За свою беспомощность, за халат, за разбросанные яблоки.
Но сквозь стыд и шок начало пробиваться другое чувство.
