Мать подняла на неё глаза, полные слёзной надежды: — Правда?
Ой, доченька…
Спасибо тебе.
Я знала, что ты не оставишь меня.
Ты у меня ответственная, не то что… — Но есть одно условие, — прервала её Ирина. — Какое?
Всё, что угодно!
Пенсию буду тебе отдавать… — Пенсию оставь себе.
На лекарства и на мелкие удовольствия — только себе, не этим нахлебникам.
Условие совсем другое.
Дача.
Тамара Сергеевна застыла.
Дача была для неё настоящим убежищем.
Шесть соток, старенький щитовой домик, грядки с клубникой и огурцами. — Дача? — переспросила она. — Зачем тебе?
Ты же не любишь возиться в земле.
Говорила: «грязь и комары». — Не люблю, — призналась Ирина. — Но это моё условие.
Ты переписываешь дачу на меня.
Прямо сейчас.
Договором дарения. — Но… — мать растерялась. — Я думала, что дача останется Люде.
У неё же дети, им нужны витамины, свежий воздух.
Они там каждое лето… — Люда получила трёхкомнатную квартиру в центре.
Целиком.
Бесплатно.
Моими усилиями и твоей… доверчивостью.
Теперь Люда там полноправная хозяйка.
А дача будет моя. — А как же внуки?
Куда они летом поедут? — В детский лагерь.
В Турцию.
К родителям Алексея в деревню.
Мне всё равно.
Это будет моя дача.
Я посею там газон.
И поставлю мангал.
И ни одной грядки с помидорами там не будет. — Ира, это жестоко! — Тамара Сергеевна попыталась включить привычные манипуляции. — Ты отнимаешь у детей последнее лето!
Они же ждут… — Мам, — голос Ирины стал твёрдым. — Я не отнимаю.
Я беру плату за твое проживание, уход, питание и спокойную старость.
Люда сделала свой выбор — выставила тебя за дверь.
Теперь мой ход.
Либо мы прямо сейчас отправляемся к нотариусу, оформляем дачу на меня, и ты живёшь здесь как королева — ешь форель и спишь на ортопедическом матрасе.
Либо я вызываю такси, и ты едешь обратно к Люде, сражаться за место на кухне с братом Алексея.
Решайся.
В кухне повисла тишина.
Слышно было гудение холодильника — дорогого, немецкого, забитого продуктами.
Тамара Сергеевна смотрела на дочь.
Впервые, наверное, она увидела не «Иру-пустоцвет», которой можно было командовать, а чужую, сильную женщину.
Женщину, которую она сама такой сделала. — Ты стала жёсткой, Ира, — тихо сказала мать. — Я стала взрослой, мама.
И научилась считать.
Не только деньги, но и поступки.
Тамара Сергеевна вздохнула — тяжело, с надрывом.
Затем потянулась к вазочке с дорогим шоколадом, развернула блестящую обёртку. — У Люды в прошлом году огурцы погибли, она забывала поливать… — пробормотала она, кладя конфету в рот. — А я говорила: вечером нужно, тёплой водой.
А она: «Сама знаю».
Ничего она не знает…
Ладно.
Забирай дачу.
Всё равно сил у меня уже не хватает мотаться туда на электричках.
Ирина кивнула. — Собирайся, мам.
Нотариус работает с десяти.
Она взяла телефон, чтобы вызвать такси.
Внутри не было радости — только холодное спокойствие бухгалтера, у которого наконец-то сошёлся годовой баланс.
Дебет с кредитом.
Жизнь за жизнь.
Метры за метры.
И никаких долгов.
Через неделю Люда позвонила. — Ира, ты что, с ума сошла?
Мать сказала, ты переписала дачу на себя!
Мы ведь планировали летом баню ставить!
Денис уже друзей пригласил! — Планы меняются, Люда, — Ирина держала телефон плечом, помешивая ризотто.
За столом сидела Тамара Сергеевна — румяная, в новом домашнем костюме — и с аппетитом уплетала салат с рукколой и креветками. — Кстати, мама просила передать, что у неё всё хорошо.
А баню можете поставить у себя на балконе.
Места там теперь достаточно.
Она нажала «отбой» и положила телефон на стол. — Кто звонил? — спросила мать, хотя прекрасно знала. — Ошиблись номером, — ответила Ирина, накладывая полную тарелку ароматного риса. — Ешь, мам.
Остынет.
Тамара Сергеевна улыбнулась, подцепила вилкой креветку. — Вкусно, — сказала она. — А Люда, наверное, опять макароны варит. — Наверное, — согласилась Ирина. — Но это уже не наши заботы.
Они ели молча.
За окном шёл снег, засыпая город, скрывая грязь и серость.
В квартире было тепло, пахло хорошим кофе и едой.
И впервые за много лет за этим столом никто никому ничего не был должен.
