Хозяйка квартиры, мать семейства, прячет еду от собственных внуков и дочери в своём же доме. — Они тебя кормят нормально? — Кормят, кормят! — кивнула мать. — Суп всегда есть, каша.
Люда котлеты делает.
Правда, в них хлеба больше, чем мяса — экономит…
Алексей работу потерял, сейчас таксует, денег немного. — Понятно. — Ирина положила на тумбочку конверт с деньгами. — Купи себе фруктов.
Сама купи и сама съешь. — Спасибо, доченька.
Ты только не говори Люде, ладно?
А то она обидится, что я у тебя беру.
Скажет, позорю семью. — Не скажу.
Уходя, Ирина услышала, как Людмила выговаривает матери: — Опять она тебе что-то притащила?
Смотри, не приучай их к сладкому, у Максима диатез может быть.
И вообще, лучше бы деньгами помогла — нам за коммуналку платить нечем в этом месяце.
Ирина захлопнула дверь, отрезая этот голос.
Ей хотелось в душ.
Смыть с себя этот липкий запах скудости и безысходности.
Звонок прозвучал в одиннадцать вечера.
Ирина уже собиралась ложиться, намазав лицо ночным кремом за пять тысяч гривен — маленькая месть возрасту и генетике.
На пороге стояла Тамара Сергеевна.
В старом плаще, с беретом, сбитым набок, и двумя клетчатыми сумками.
Рядом переступал с ноги на ногу таксист, недовольно поглядывая на счётчик. — Доплати, дочка, у меня мелочи не хватило, — голос матери дрожал.
Ирина молча расплатилась, занесла сумки в прихожую.
Они оказались тяжёлыми. — Мам?
Что случилось?
Тамара Сергеевна села на пуфик и заплакала.
Не громко, не истерично, а как-то обречённо, по-стариковски, вытирая нос вязаной варежкой. — Выгнали, — выдохнула она. — Сказали, временно.
К Алексею брат приехал из деревни, жить негде, работу искать будет.
Люда говорит: «Мам, поезжай к Ире на недельку, у неё квартира пустая, места много.
А нам тут друг на друге спать невозможно». — На недельку? — Ирина сразу всё поняла.
Брата никакого, скорее всего, нет.
Или есть, но это лишь предлог. — Сказали, пока он не устроится.
А как он устроится?
Он же пьёт… — мать всхлипнула. — Ира, я есть хочу.
Я с утра только чай пила.
Люда суп сварила, но там одна вода и бульонный кубик.
Я постеснялась просить добавки.
Ирина повела мать на кухню.
Достала из холодильника запечённую индейку, овощной салат, нарезала сыр, разогрела вчерашнее рагу.
Тамара Сергеевна ела жадно, роняя крошки на грудь.
Руки у неё тряслись.
Она хватала куски сыра пальцами, забыв про вилку. — Вкусно, — бормотала она. — Господи, как вкусно.
А у Люды всё пустое какое-то.
Макароны эти серые, по акции, слипаются…
Кетчупом польют — и едят.
А я не могу, у меня изжога от кетчупа.
Говорю ей, а она: «Не нравится — готовь сама».
А на что я приготовлю?
Пенсию-то я им отдаю, в общий котёл…
Ирина налила матери чаю с мятой.
Смотрела, как та макает дорогое печенье в чашку, размачивая его — зубы уже не те. — Значит, пенсию отдаёшь? — спросила она ровным голосом. — Ну так семья же…
Помогаю.
Им тяжело. — А тебе легко?
Тебя выставили из твоего же дома, мам.
Из квартиры, которую отец зарабатывал двадцать лет на заводе.
Которую я тебе оставила. — Ну не насовсем же! — испуганно встрепенулась мать. — Люда сказала — временно! — Нет ничего более постоянного, чем временное у Люды. — Ирина встала. — Пойдём, постелю тебе в гостиной.
Диван там удобный.
Всю ночь она слышала, как мать ворочается, вздыхает и шаркает в туалет.
Сама не сомкнула глаз.
В голове крутились цифры, факты и слова.
Жалость боролась со злостью.
Злость побеждала.
Утром, за завтраком — омлет со шпинатом и свежевыжатый сок, на который мать смотрела как на заморскую диковину, — состоялся разговор. — Я сегодня Люде позвоню, скажу, что ты у меня, — начала Ирина. — Не надо ругаться, Ирочка! — мать чуть не поперхнулась соком. — Поживу недельку и поеду.
Я тихонько, мешать не буду.
Готовить тебе буду, убирать… — Мам, послушай меня внимательно, — Ирина отодвинула тарелку. — Ты туда не вернёшься. — Как не вернусь?
Там же мой дом!
Прописка! — Там теперь общежитие имени Натальи.
Ты там лишняя.
Они тебя выжили.
Сначала в маленькую комнату, потом на коврик у двери, а теперь — сюда.
Если ты вернёшься, через месяц тебя найдут с инсультом от нервов и голода.
Или ты думаешь, «брат Алексея» испарится?
За ним приедет его жена, потом их дети…
Тамара Сергеевна опустила голову.
Она всё понимала.
Старость не делает людей глупыми — она делает их зависимыми. — И что мне делать?
В дом престарелых? — губы у неё затряслись. — Жить здесь, — твёрдо сказала Ирина. — У меня.
Места хватит.
Еды — тем более.
Никто куски считать не будет и прятать икру под подушку не придётся.
Мать подняла на неё глаза, полные слезливой надежды: — Правда?
