Как только свекровь переступила порог квартиры, Анна встала в дверном проеме, преграждая ей путь назад.
Теперь остался только Владимир.
Он находился в центре прихожей, покрасневший, сжав кулаки, разрываясь между желанием ударить и желанием расплакаться. — Ты оскорбила мою мать, — выдавил он сквозь зубы. — Ты выбросила ее вещи, словно они мусор.
Ты представляешь, что ты сделала?
Ты перечеркнула всё. — Нет, Владимир, — Анна покачала головой, ощущая странную лёгкость, словно с плеч свалилась огромная ноша. — Это ты всё перечеркнул, приведя её сюда.
Когда ты обсуждал меня с ней.
Когда просто стоял и наблюдал, как она топчет моё бельё.
Ты выбрал свою женщину.
И это не я.
Так иди к ней.
Она там, на лестнице, собирает свои тряпки.
Ей нужна помощь. — Я никуда не уйду! — взревел он, топая ногой, как капризный ребёнок. — Это мой дом!
Я здесь прописан!
Ты не имеешь права! — Имею, — спокойно ответила Анна. — Потому что сейчас я вызову полицию.
И расскажу, что вы вдвоём напали на меня, повредили имущество и угрожаете расправой.
Взгляни на спальню, Владимир.
Там беспорядок.
Любой участковый поверит мне, а не двум истеричкам, разбросавшим женское бельё.
Ты хочешь, чтобы на твою работу пришло уведомление из полиции? «Инженер такой-то устроил пьяный дебош»?
Владимир побледнел.
Репутация — это было единственное, чего он боялся больше, чем матери.
Он посмотрел на Анну с чистой и бескомпромиссной ненавистью.
В этом взгляде не было ни капли сожаления о разрушенном браке, только злоба из-за того, что его комфортный мир рухнул, и виновата в этом, конечно же, она. — Ты пожалеешь, — прошипел он, хватая с полки свою шапку. — Ты приползёшь ко мне.
Ты одна не справишься с ипотекой.
Ты сгниёшь в этой квартире со своими кружевными трусами, никому не нужная разведенка. — Вон, — коротко бросила Анна.
Владимир, задел её плечом, выскочил на площадку.
Там Тамара Сергеевна, стоя на коленях, уже складывала вещи обратно в порванную сумку, причитая на весь подъезд: — Люди добрые!
Убивают!
Невестка-изверг выгнала на улицу!
Обокрала!
Соседка сбоку, любопытная соседка Люба, та самая, на которую ссылалась свекровь, приоткрыла дверь с цепочкой и внимательно наблюдала за происходящим.
Увидев это, Владимир ссутулился, пытаясь стать ниже.
Стыд охватил его.
Но не перед женой, а перед соседями за эту «сцену». — Мам, вставай, пошли, — дернул он мать за рукав. — Уходим.
Она больна. — Ключи, — Анна не сдвинулась с места. — Владимир, ключи.
Свои и те, что ты украл для неё.
Он застыл на ступеньке.
Медленно повернулся.
Лицо исказила ярость.
Он сунул руку в карман, вытащил связку ключей и с силой бросил их в Анну.
Тяжёлый комплект ударил её в грудь, причиняя боль до синяка, и с грохотом упал на кафель в прихожей. — Подавись! — выплюнул он. — Чтоб ты сдохла в этой квартире! — И тебе не хворать, — Анна ногой подтолкнула валявшийся у порога чёрный мусорный пакет, который они так усердно набивали её вещами, но который в суматохе остался в коридоре.
Она наклонилась, подняла его и швырнула вслед уходящему мужу.
Пакет угодил ему в спину. — И мусор свой забери.
Ты забыл самое главное. — Это твои шмотки! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Нет, Владимир.
Всё, к чему прикасались ты и твоя мать, теперь — мусор.
Забирай.
Носи сам.
Или отдай матери, пусть донашивает, она же любит рыться в чужом.
Она не стала ждать ответа.
Анна схватилась за ручку двери и с наслаждением, вкладывая в движение всю оставшуюся злость и боль, захлопнула её.
Грохот металла о металл разнесся эхом по подъезду, заглушая вопли Тамары Сергеевны и бормотание Владимира.
Щёлкнул замок.
Один оборот.
Второй.
Ночная задвижка.
В квартире воцарилась тишина.
Не звонкая и не тяжёлая, а пустая.
Такая тишина бывает после взрыва, когда пыль ещё не осела, но уже понятно, что под завалами живых не найти.
Анна опустилась спиной к двери и села прямо на холодный кафель.
Грудь болела там, куда попали ключи.
Голова гудела, но это была уже не мигрень, а усталость металла, который слишком долго гнули, пока он не сломался.
Она взглянула на коридор.
На полу лежали ключи — символ её свободы и одиночества.
Из спальни виднелся разрушенный шкаф и разноцветный хаос на полу.
Её любимые платья, бельё, вещи, купленные с любовью, теперь казались осквернёнными.
Ей захотелось собрать всё это, облить бензином и сжечь, чтобы выжечь запах «Красной Москвы» и липкое предательство.
Но это было потом.
Анна подняла с пола связку ключей.
Покрутила в руках брелок — маленький серебристый самолётик, который она подарила Владимиру, когда они только начали встречаться.
Сняла его, сжала кулак так, что острые крылья впились в ладонь.
Подошла к мусоропроводу на кухне, открыла крышку и выпустила самолётик в бездну.
Она налила себе стакан воды прямо из-под крана.
Руки дрожали, вода расплескалась на футболку, но ей было всё равно.
Она сделала глоток, затем ещё один.
Телефон на столе задрожал.
На экране появилось: «Любимый».
Анна усмехнулась, горько и криво.
Нажала «Заблокировать».
Потом открыла список контактов, нашла «Тамара Сергеевна» и сделала то же самое.
Она осталась одна в разгромленной квартире, с ипотекой, без мужа, с синяком на груди и беспорядком, который придётся убирать несколько дней.
Но впервые за последние годы, вдыхая затхлый воздух квартиры, она ощутила, что может дышать полной грудью.
Корсет, который она носила, чтобы быть «хорошей женой» и «удобной невесткой», порвался.
Анна подошла к окну.
Внизу, у подъезда, суетились две фигуры.
Одна, побольше, размахивала руками, другая, поменьше, сутулилась и курила.
Они что-то кричали, глядя на её окна, но за тройным стеклопакетом их не было слышно.
Это было немое кино.
Комедия положений, превратившаяся в фарс.
Анна задернула плотную штору, навсегда отрезая их от своей жизни. — Порядок, — произнесла она вслух, глядя на груду белья в спальне. — Теперь я наконец наведу здесь порядок.
Она взяла большой чёрный пакет — свой, чистый, из рулона под раковиной — и начала тщательно собирать вещи с пола.
Не чтобы выбросить.
А чтобы отправить в стирку.
На самый жёсткий режим, с кипячением.
Чтобы отстирать эту жизнь до чиста и начать новую.
Без пятен…
