Но с каждым днем ситуация только ухудшалась.
Разговоров о самостоятельном жилье Дмитрий больше не заводил, и то, что изначально считалось временным, постепенно стало казаться постоянным.
Ваня заворочался в кроватке, и я направилась в нашу комнату.
Я уложила сына, села на пол рядом и уставилась в окно.
За стеклом падал снег.
Дверь вновь открылась.
На этот раз вошел свекор Игорь Сергеевич.
Это был внушительный мужчина с усами, напоминавший директора завода из старого советского фильма.
— Оля, — начал он чинно, — мы с Тамарой Ивановной хотели обсудить крещение.
— Мы же договорились крестить через месяц, — напомнила я.
— Имя надо изменить, — вмешался он. — Владимир — имя несерьезное.
Мальчика назовем Игорем в мою честь.
Или Сергеем, в честь прадеда.
Что плохого?
Это благородные имена.
Я почувствовала, как злость окрасила мои щеки.
— Мы с Дмитрием уже выбрали имя!
Это имя — Владимир.
— Дмитрий со мной согласен, — твердо заявил свекор. — Мы уже об этом говорили.
И вообще… — Он сделал паузу, посмотрев на меня сверху вниз. — Ты уверена, что это действительно сын Дмитрия?
Он на него совсем не похож.
Меня словно ошпарили кипятком.
— Что вы сказали? — вскочила я.
— Я сказал то, что думают все, — пожал плечами свекор. — Ребенок родился через семь месяцев после свадьбы.
Делай выводы сама.
— Он родился недоношенным! — воскликнула я. — Вы же знаете, что он появился на свет на тридцать пятой неделе!
— Знаем только то, что ты рассказываешь, — ответил свекор и вышел.
Я осталась посреди комнаты, дрожа.
Ваня проснулся от моего крика и заплакал, я взяла его на руки, и мы вместе плакали.
Он — громко, по-детски, я — беззвучно, чтобы никто не услышал.
Вечером за ужином Тамара Ивановна вновь устроила спектакль.
Она с показным восторгом рассказывала Дмитрию о Любе, дочери их друзей.
— Помнишь Любочку?
