Кузнецов сразу опознал свой почерк.
Узнал и свою подпись.
В груди что-то зашевелилось. «Пациент Левченко А.Н., 24 года.
Поступил с диагнозом: острый аппендицит.
При предоперационном обследовании выявлены изменения на ЭКГ, свидетельствующие о дефекте межпредсердной перегородки.
Общий наркоз противопоказан из-за высокого риска сердечно-сосудистых осложнений.
Рекомендуется незамедлительная консультация кардиолога перед любым хирургическим вмешательством.
Хирург Кузнецов В.И.» Дата в выписке была – тринадцатое марта 2016 года. – Меня привезли четырнадцатого, – пояснил Андрей. – А выписка датирована тринадцатым.
Сначала я не понял.
Думал, что это ошибка.
Кузнецов поднял взгляд.
Взгляды их встретились, но он не узнал этого человека. – Это ошибка, – произнёс он. – Я написал выписку вечером четырнадцатого, после осмотра.
Просто перепутал дату.
Так часто бывает, когда работаешь ночью.
Голова уже не работает, и пишешь вчерашнее число. – Я понял. – Андрей кивнул. – Я разобрался.
Потратил месяц на поиски.
Нашёл медсестру, которая дежурила в ту смену.
Она уже на пенсии, живёт в пригороде.
Помнила ту ночь.
Помнила вас.
Он замолчал. – Она сказала, что вы долго изучали мою карту.
Несколько раз перечитывали кардиограмму.
А потом приняли решение не оперировать.
Назначили консультацию кардиолога.
Медсестра удивлялась: какой кардиолог ночью, при аппендиците?
Кузнецов молчал. – Но вы настояли, – продолжил Андрей. – Написали выписку.
Положили её в мою карту.
А потом появилась моя мать – и начался скандал. *** Кузнецов встал.
Подошёл к окну.
За стеклом царила февральская темнота, редкие фонари освещали пустой двор.
Снег под светом фонарей казался жёлтым и болезненным. – Я помню вашу мать, – сказал он, не оборачиваясь. – Невысокая женщина, светлые волосы, собранные в пучок.
Тёмное пальто.
Кричала на весь коридор, обвиняя меня в убийстве.
Говорила, что я отказываюсь спасать её сына.
Обещала дойти до министра. – Да, – тихо согласился Андрей. – Это она. – Она была права.
С её точки зрения. – Кузнецов повернулся. – Её сын умирал от аппендицита.
Страшная боль.
Каждый час грозил перитонитом.
А врач вместо экстренной операции говорил про сердце и уходил. – Почему вы не объяснили? – спросил Андрей. – А как? – Кузнецов развёл руками. – Было ночь.
Женщина была в истерике.
Дежурный администратор уже звонил главврачу домой.
Мне сказали: либо оперируй, либо уходи.
Я пытался объяснить – про кардиограмму, про дефект.
Но никто не слушал.
Меня обвинили, что я придумываю отговорки из страха перед сложным случаем.
Он замолчал. – Я оставил выписку в вашей карте.
Думал, что когда придёт кардиолог, он увидит.
Когда начнётся разбирательство – документы найдут.
Прочитают.
Поймут. – Но разбирательства всё же не было? – спросил Андрей. – Было. – Кузнецов усмехнулся, но усмешка оказалась горькой. – Только выписку никто не прочитал.
Главврач вызвал меня через два дня.
Сказал: либо увольняйся по собственному желанию, либо тебя уволят по статье за отказ в помощи.
Он даже не стал слушать объяснения про кардиограмму.
Сказал, что не хочет проблем с министерством, ему важен покой. – И вы ушли? – спросил Андрей. – Ушёл.
Собрал вещи из кабинета, сдал халат.
Сорок лет работы – и всё.
Как будто и не было меня вовсе.
Андрей молча смотрел на него.
В его глазах горело не жалость.
Что-то иное.
Возможно, понимание. – Я думал, вы просто испугались, – произнёс Андрей. – Все эти годы считал вас трусом и бездарностью.
Думал, что из-за вас я чуть не умер. – Вы имели право так думать. – Нет. – Андрей покачал головой. – Не имел.
Мне следовало разобраться тогда.
Но легче было злиться. *** Кузнецов вернулся к столу.
Сел.
Взял выписку, перечитал.
Свои слова, свою подпись.
Десять лет назад он написал это – и забыл.
Нет, не забыл – похоронил.
Как хоронят то, что слишком больно вспоминать. – Что было дальше? – спросил он. – С вами.
После операции.
Андрей откинулся на спинку стула.
Провёл рукой по лицу. – Три недели в реанимации.
Сепсис, несколько остановок сердца.
Мать сидела у дверей реанимации круглосуточно.
Сбросила десять килограммов, перестала есть.
Врачи предупреждали о худшем.
Кузнецов слушал молча. – Потом месяц в обычной палате.
Затем – ещё три месяца дома на больничном.
Не мог работать, не мог нормально двигаться.
Швы плохо заживали, постоянные воспаления. – Мне жаль, – повторил Кузнецов. – Подождите. – Андрей поднял руку. – Это не всё.
Когда я выздоровел, я пообещал себе найти того хирурга.
Вас.
Найти и сказать всё, что думаю.
Сказать, что из-за вашей боязни я чуть не погиб. – Почему не нашли? – Я пытался.
В больнице сказали, что вы уволились.
Адрес не предоставили – защиту персональных данных.
Я искал в интернете, но тогда это было сложнее.
Вы будто провалились сквозь землю. – Я уехал, – сказал Кузнецов. – Сменил Каменец-Подольский.
Устроился в частную клинику на другом конце области.
Консультации, осмотры.
Не хирургия. – Я это понял позже.
Когда перестал искать.
Андрей молчал. – Я женился.
Завёл детей.
Работа, семья, ипотека.
Обычная жизнь.
Злость на вас никуда не делась, но ушла глубже.
Я научился не думать о прошлом. – А потом? – спросил Кузнецов. – А потом – колено.
Спортивная травма, глупая ошибка.
Пошёл играть в футбол с сыном, неудачно приземлился.
Мениск.
Плановая операция, ничего страшного.
И вот эта кардиограмма.
Он постучал пальцем по листу. – Когда кардиолог сказал про дефект, я сначала не поверил.
Какой дефект?
Мне тридцать четыре, я здоров, никаких проблем с сердцем никогда не было.
А он говорит: это врождённое.
Вы живёте с этим с рождения.
Просто никто не замечал.
Андрей сделал паузу. – И тогда я вспомнил вас.
