Владимир Иванович Кузнецов занимался варкой пельменей.
Пачка из магазина, кастрюля с кипящей водой, лавровый лист – всё по привычке.
За окном сгущалась темнота, февральский вечер окутывал Каменец-Подольский густой серой пеленой.
В квартире витали запахи укропа и затхлости – возможно, от старых книг, расставленных вдоль стен, а может, от затхлого воздуха, который здесь давно не проветривали по-настоящему.
В прошлом месяце мужчине исполнилось шестьдесят два.
Его никто не поздравил, кроме соседки Тамары Сергеевны, которая принесла пирог с капустой и долго стояла в прихожей, надеясь на приглашение к чаю.
Он поблагодарил её, закрыл дверь и съел пирог в одиночестве, глядя на заснеженный двор через окно.
Почти всё последнее десятилетие проходило именно так.
Тихо.
Незаметно.
Как будто в его жизни кто-то выключил звук, и он привык к этой глухой тишине.
По ночам иногда он просыпался с чувством, что забыл что-то важное.
Потом осознавал – забыл, как жить.
И вновь засыпал.
Пельмени всплыли и закрутились в кипящей воде.
Кузнецов выключил газ, достал из шкафа тарелку – белую, с небольшим сколом на краю.
И тут раздался звонок в дверь.
Он замер, держа в руке шумовку.
Тамара Сергеевна?
Вряд ли – она всегда стучала, звонкам не доверяла.
Соседи снизу?
Он их толком не знал.
За десять лет в этой квартире он так и не познакомился ни с кем, кроме Тамары Сергеевны, которая сама пришла знакомиться в первый же день.
Звонок прозвучал вновь – настойчиво, но без раздражения.
Кузнецов отложил шумовку и вытер руки полотенцем.
Посмотрел на дверь с каким-то странным предчувствием.
Затем направился открывать.
На пороге стоял мужчина примерно тридцати пяти лет.
Высокий, около метра девяноста, с широкими плечами.
В тёмной куртке, зимних ботинках с налипшим снегом, в руках он держал папку из плотного картона. – Владимир Иванович Кузнецов? – спросил низким, слегка хриплым голосом. – Да.
– А вы кто? – Вы меня не помните, – сказал мужчина.
Это не прозвучало как вопрос. – Нет.
Кузнецов смотрел на него, пытаясь найти хоть что-то знакомое в лице.
Обычное лицо.
Незапоминающее.
Широкий лоб, тёмные глаза, небольшой нос.
Таких лиц тысячи. – Можно войти? – поинтересовался незнакомец. – Я ненадолго.
Мне нужно кое-что вам показать. – Зачем? – Это важно.
Для нас обоих.
Кузнецов помолчал.
Что-то в голосе этого человека не позволяло просто захлопнуть дверь.
Какая-то серьёзность.
Или усталость – словно человек, который долго шёл к этому порогу. – Проходите, – сказал он и отошёл в сторону. *** Они устроились на кухне.
Пельмени в кастрюле остывали, но Кузнецов не стал их доставать – до еды было не до того.
Гость положил папку на стол, но не раскрыл её.
Он смотрел на Кузнецова, будто изучал.
Или собирался с духом. – Меня зовут Андрей Николаевич Левченко, – наконец произнёс он.
Фамилия ничего не вызвала в памяти.
Кузнецов перебирал в голове пациентов, коллег, знакомых.
Левченко.
Нет, не припоминал. – Март две тысячи шестнадцатого года, – продолжил Андрей. – Областная больница.
Хирургическое отделение.
Мне было двадцать четыре.
Привезли ночью с острым аппендицитом.
Вы были дежурным хирургом.
Внутри Кузнецова что-то сжалось.
Март шестнадцатого.
Областная больница.
Аппендицит.
Эти слова, собранные вместе, открыли дверь, которую он держал запертой много лет. – Вы отказались меня оперировать, – ровным голосом произнёс Андрей. – Без объяснений.
Просто посмотрели документы, потрогали живот, а затем сказали «нет».
И ушли.
Моя мать устроила скандал прямо в коридоре.
Написала жалобу главврачу.
В министерство.
В прокуратуру.
Через два дня вас уволили.
Кузнецов молчал.
Руки лежали на столе – пальцы с утолщёнными суставами, ногти коротко подстрижены.
Сорок лет работы с хирургическими инструментами оставили след, который не исчезнет никогда. – Помню, – наконец сказал он.
Голос звучал глубже, чем хотелось бы. – Хорошо. – Андрей кивнул. – Потому что я тоже помню.
Все эти годы.
Каждый день.
Он сделал паузу.
За окном проехала машина, свет фар проскользил по потолку и исчез. – Меня тогда прооперировал другой хирург.
Молодой, недавно после ординатуры.
Фамилию не помню.
Операция прошла с осложнениями – перитонит, заражение крови, реанимация.
Три недели в больнице вместо пяти дней.
Мать почти поседела за это время. – Мне жаль, – тихо произнёс Кузнецов. – Подождите. – Андрей поднял руку. – Я не за этим пришёл.
Он положил ладонь на папку.
Пауза.
Затем раскрыл её. *** В папке лежало несколько листов.
Пожелтевших от времени, но аккуратно сложенных.
Некоторые – в прозрачных файлах, словно музейные экспонаты. – Полгода назад я готовился к операции на колене, – начал Андрей. – Спортивная травма.
Мениск.
Ничего серьёзного, плановая операция.
Но перед наркозом сделали полное обследование.
Кардиограмму, анализ крови, всё по протоколу.
Он вынул верхний лист и положил его перед Кузнецовым.
Кардиограмма.
Зубцы и линии, которые Кузнецов читал всю жизнь, как другие читают книги. – Кардиолог посмотрел результаты и сказал странную вещь, – продолжил Андрей. – Спросил, знаю ли я о своём врождённом дефекте.
Я не понял.
Какой дефект?
Он указал на кардиограмму и объяснил: небольшой дефект межпредсердной перегородки.
Почти незаметный, но при общем наркозе существует риск осложнений.
Вплоть до остановки сердца.
Кузнецов смотрел на лист.
Видел знакомые очертания.
Вспоминал то, что заметил много лет назад – маленькую аномалию, легко пропускаемую, если не знаешь, куда смотреть. – Я спросил, почему это не обнаружили раньше, – продолжал Андрей. – Он ответил, что такой дефект сложно заметить.
На обычной кардиограмме он почти не виден.
Нужно знать, где искать.
Большинство врачей проходят мимо.
Андрей замолчал.
Затем вынул из папки другой лист – старый, с синей печатью в углу и машинописным текстом. – Потом я поднял свою медицинскую карту.
Из архива областной больницы.
Пришлось повозиться – архив переезжал, часть документов потерялась.
Но я нашёл.
И нашёл вот это.
Он положил лист перед Кузнецовым.
Это была выписка.
Написанная вручную, тем же почерком, который врачи вырабатывают за годы работы – быстрым, но разборчивым.
Внизу – подпись и личная печать.
