Подруги уходят из жизни, и не с кем поделиться горестями.
Я осознала… осознала, что могу лишиться сына и внуков вовсе.
Прости меня, старая глупая женщина.
Знаю, характер у меня непростой.
Обещаю, больше не буду так себя вести.
Честное слово, не повторится.
Позволь хотя бы взглянуть на внуков?
Хоть мельком.
Ни слова не скажу, просто посмотрю.
Ольга хранила молчание.
В памяти всплывали обиды, слезы Ани, испуганный взгляд Ильи.
Простить было крайне тяжело.
Почти невозможно.
Но перед ней стояла одинокая пожилая женщина — мать ее супруга.
И Рождество уже близко — время милосердия и прощения.
Однако Ольга понимала, что нельзя просто отпустить ситуацию на самотек.
Требовались гарантии. – Тамара Сергеевна, — медленно произнесла Ольга. — Я не держу на вас зла.
Но доверие — вещь хрупкая… Его сложнее восстановить, чем разбитую чашку.
Давайте попробуем начать общение с чистого листа.
Но по моим условиям.
Свекровь часто кивала. — Да, да, конечно, Олечка.
Как скажешь. — Во-первых, никаких разговоров с детьми о нас с Андреем.
Ни плохих слов, ни жалоб.
Никаких тайн от родителей.
Если я узнаю, что вы хоть слово сказали против меня детям — это будет последний раз, когда вы их увидите.
Навсегда.
И я юридически добьюсь запрета на ваше общение, поверьте, основания найдутся. — Я поняла, не буду, клянусь, — прошептала Тамара Сергеевна. — Во-вторых, встречи только в нашем присутствии.
Никаких «посиделок наедине», пока мы не убедимся, что все в порядке.
И ключей у вас не будет.
Никогда.
Приходите лишь по приглашению и после звонка. — Согласна, согласна на все. — Тогда проходите.
Пойдем пить чай.
Андрей с облегчением выдохнул и отступил, уступая место матери.
Вечер прошел напряженно, но без происшествий.
Тамара Сергеевна сидела на краю стула, впервые хвалила пирог Ольги, с опаской поглядывая на внуков.
Сначала дети настороженно реагировали, но вскоре Илья принес показать новый конструктор, и бабушка искренне восхитилась.
Она не изменилась мгновенно.
В семьдесят лет характер не переплавишь.
Появлялись и попытки снова уколоть по поводу неглаженого белья, и тяжелые вздохи.
Но стоило Ольге строго взглянуть на свекровь, как та смягчалась и меняла тему.
Страх остаться совсем одной оказался сильнее желания доминировать.
Через два года отношения выровнялись.
Дружбы не возникло — это было невозможно.
Но установился вежливый нейтралитет.
Тамара Сергеевна навещала по выходным, приносила пирожки (теперь всегда интересуясь, можно ли детям жареное), сидела пару часов и уходила домой.
Однажды, провожая свекровь до лифта, Ольга услышала: — Ты, Ольга, оказалась сильной.
Я думала сломаю тебя, а ты — крепкий камень.
Уважаю.
Андрюше повезло — он за тобой, словно за каменной стеной.
А я… я свое отжила, мне бы лишь знать, что у него все хорошо. — У него все хорошо, Тамара Сергеевна.
И у вас все будет хорошо, пока в семье царит мир, — ответила Ольга.
Двери лифта закрылись, унося маленькую старушку в забавной фетровой шапочке.
Ольга вернулась в квартиру, заперла дверь на замок — свой, от которого ключи имелись только у нее и мужа.
Она зашла на кухню, где Андрей мыл посуду, а дети рисовали за столом.
Обняла супруга сзади, прижалась щекой к его плечу. — Спасибо, что тогда защитил нас, — прошептала она. — Тебе спасибо, — ответил он, вытирая руки полотенцем. — Что нашла силы дать ей второй шанс.
Я бы, наверное, не смог.
Границы были установлены.
Они были жесткими, порою колючими, но именно они сохранили нашу семью.
Ольга поняла главную истину: чтобы быть хорошей матерью и женой, порой необходимо уметь быть «плохой» невесткой.
И твердо говорить «нет», даже если против тебя выступает весь мир, включая родную бабушку.
