Это была та самая сумма, которую она когда-то называла своим участием в покупке жилья.
Следующей строкой я вывела: двадцать восемь тысяч триста шестьдесят гривен. Столько Валентина Павловна получила благодаря нашей квартире и столько же, если считать всё вместе, нам пришлось из-за этого потерять.
Сто двадцать тысяч минус двадцать восемь тысяч триста шестьдесят — девяносто одна тысяча шестьсот сорок.
До нужной суммы мне не хватало шестнадцати тысяч. Я попросила в долг у сменщицы Ирины, просто под слово, что верну до Нового года. Она принесла деньги в тот же день и даже не стала выяснять, зачем.
Двенадцатого сентября к пяти часам мы приехали в кафе «Ясень».
Свекровь выглядела нарядно. Даже очень. На ней был костюм оттенка чайной розы, волосы уложены, губы накрашены. И впервые за много лет на шее у неё не висел шнурок с ключами. В такой день она их с собой не взяла.
Праздник уже набрал ход. Гости произносили тосты один за другим. Марина вытирала глаза. Мальчишки рассказывали стишок. Раиса Николаевна пела.
Кирилл сидел рядом со мной, ковырял вилкой салат. Сергей несколько раз бросал на меня настороженные взгляды: коробка стояла у меня под стулом, а он понятия не имел, что внутри.
Когда слово дали нам, я поднялась.
— Валентина Павловна, поздравляю вас с семидесятилетием.
Голос у меня был ровный. Я три вечера подряд проговаривала эти фразы вслух, чтобы в нужный момент не сорваться.
— Одиннадцать лет вы повторяете, что вложили свои деньги в нашу квартиру. Мы это помним. И за ту помощь благодарны.
Я достала коробку и поставила её на стол — между тортом и большой салатницей.
Она открывала подарок у всех на виду. Медленно, аккуратно. Взяла ножницы, разрезала ленту, сняла крышку.
Внутри лежали три предмета.
Старая личинка от нашего дверного замка, которую снял мастер. Рядом — тот самый третий ключ, оставленный в замке восьмого сентября. Ещё конверт. И лист формата А4.
— Здесь девяносто одна тысяча шестьсот сорок гривен, — сказала я в наступившей тишине. — Это ваши сто двадцать тысяч. За вычетом шестнадцати тысяч восьмисот гривен, которые вы получили с квартирантов за комнату моего сына. И за вычетом одиннадцати тысяч пятисот шестидесяти гривен — за диван, гитару, электричество и замену замка. Все расчёты расписаны на листе, можете сверить.
Никто не двигался. Мне даже показалось, что музыку в зале кто-то сделал тише. Официантка с подносом замерла у стены.
— Замки мы поменяли, — добавила я. — Ключей от нашей квартиры у вас больше не будет.
— Наталья, — тихо произнёс Сергей.
Я не посмотрела на него.
— И ещё одно. — Я повернулась к столу, ко всем двадцати шести гостям. — Многие здесь слышали, будто я не впускаю мать в квартиру её сына. Так вот, восьмого сентября Валентина Павловна показывала нашу квартиру посторонним людям, пока я была на смене. Комнату, в которой спит мой ребёнок, она пыталась сдать повторно.
Свекровь поднялась из-за стола. Пудра не скрыла, как серым стало её лицо. Именно это я потом вспоминала чаще всего. Она всегда была сильной женщиной, и такой я её никогда не видела.
— Ты мне деньги на юбилее в лицо бросила, — сказала она. — При людях. Все слышали?
— Я вернула вам долг. Тоже при людях. Так же, как вы когда-то при людях говорили, что дали нам эти деньги.
Первой вскочила Марина. Она всегда кричит резко, тонко, почти визгливо.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ей сегодня семьдесят! Семьдесят лет!
— Марин, сядь.
— Она вас с мальчишкой вытягивала, помогала, а ты ей бумажку с подсчётами! На юбилее! При её подругах со склада!
— На море вы ездили как раз на эти деньги, Марина.
— Да подавись ты этим морем!
Раиса Николаевна молча поднялась и вышла в коридор. А Ольга из сорок первой квартиры сидела красная, опустив глаза в скатерть.
Мы с Кириллом ушли, не дожидаясь торта.
Сергей остался.
На улице было около двенадцати градусов, ещё не стемнело. У входа в кафе курили двое мужчин со склада. Мы прошли до остановки, и только там я вдруг поняла, что руки у меня совершенно спокойные. Не дрожат. Слёз нет. Пустоты тоже нет.
— Мам, — сказал Кирилл, — а кухню мы теперь когда сделаем?
— Года через два, наверное.
Он немного подумал.
— Нормально.
Домой мы доехали молча. По дороге купили курицу, поставили её в духовку с картошкой, потому что в тот вечер ни мне, ни ему не хотелось ничего праздничного. Только простой горячей еды. Тишка сидел на подоконнике между фиалками и щурился на лампу.
— Мам, а бабушка теперь вообще с нами разговаривать не будет? — спросил Кирилл.
— Не знаю.
— А если она заболеет?
— Тогда поедем, — ответила я. — Если заболеет, поедем. От этого мы никуда не денемся.
Сергей вернулся уже ночью, в половине первого. Разулся в темноте, прошёл на кухню и сел напротив меня. Долго молчал, глядя в стол.
— Она конверт не взяла, — наконец сказал он. — Марина забрала со стола и сунула себе в сумку. Мать даже смотреть не стала.
Я только кивнула.
— Наташ… Надо было сказать мне. Не при всех.
— Я тебе говорила, — спокойно ответила я. — Тридцать первого августа, когда ты приехал. Потом в субботу за столом. И в среду, когда мастер менял замок.
Он опустил голову. Больше в тот вечер мы не разговаривали.
Прошло два месяца.
Свекровь мне не звонила ни разу. С самого двенадцатого сентября — ни одного звонка.
Сергей ездит к ней по субботам один. Возит продукты, сидит у неё часа три. О чём они там говорят, я не спрашиваю. Хотя, если честно, и без вопросов понимаю.
Шесть тысяч гривен пятого числа теперь переводит он. Со своей карты. Я не запрещала. Просто сказала, что со своей больше платить не буду. Он спорить не стал.
Кирилл навещает бабушку сам, примерно раз в две-три недели. Она печёт ему шарлотку. И я знаю, что говорит ему обо мне. Он возвращается домой молчаливый, а я больше не лезу с расспросами. Пусть у него будет бабушка. Он единственный внук, которого она растила на руках.
Гитару мы всё-таки отнесли в ремонт. За работу взяли две тысячи восемьсот гривен. Дека держится, но звук стал совсем другим. Кирилл говорит, что это уже не его инструмент. Теперь он почти не играет.
Конверт Марина тогда забрала со стола, а на следующий день прислала мне сообщение: «Ты у нас теперь богатая, поздравляю». Я ничего не ответила.
Ольга из сорок первой со мной больше не здоровается. Двенадцать лет мы здоровались у мусоропровода, а теперь в лифте она демонстративно смотрит в телефон. Во дворе, я знаю, рассказывают, что Логинова выставила счёт семидесятилетней старухе прямо на её юбилее и бросила деньги на стол перед гостями. Про кондиционер, про трещину в деке, про чужой халат на моём крючке почему-то никто не вспоминает. Хотя ведь и это всем известно.
Можно было, конечно, ничего не считать. Только я всю жизнь считаю. Работа у меня такая.
Кухня у нас по-прежнему старая. Нижний ящик всё так же вываливается, и я ловлю его коленом уже машинально, даже не глядя.
Фиалки я теперь поливаю сама. Одиннадцать горшков. Все живые. Ни один не пропал.
И сплю я теперь всю ночь. С двенадцатого сентября ни разу не проснулась от мысли, что кто-то в эту секунду поворачивает ключ в моей двери.
Только лицо Валентины Павловны под пудрой я всё равно вспоминаю. То самое лицо, когда она открыла коробку.
Может, я тогда перегнула? При её подругах, на её семидесятилетии. Может, надо было просто отдать конверт дома, на кухне, без свидетелей — и всё как-нибудь улеглось бы?
А может, я поступила правильно. Раз уж она рассказывала про мои ключи и про свою половину квартиры тем же самым людям.
Скажите честно: вы бы вернули эти сто двадцать тысяч — или продолжали бы молчать?