Тамара подошла к креслу.
Она хотела выкрикнуть: «Почему?!», но заметила слезу, медленно стекающую по морщинистой щеке старушки.
И крик застрял внутри горла.
Жизнь разделилась на «до» и «после».
Дни превратились в бесконечный круговорот: утренние процедуры, каша, лекарства, смена белья, прогулка на кресле до лавочки во дворе, обед, чтение вслух, телевизор, ужин, ночные подъёмы.
Тамара ушла с работы, перейдя на удалёнку с большой потерей в зарплате.
Её личная жизнь, и без того небогатая, сошла на нет.
Иногда звонил Игорь: «Ну как, справляешься?
Спасибо тебе, сестрёнка, ты у нас героиня.
О, прости, меня бригада зовёт!» — бодро бросал трубку.
Ольга Николаевна почти не разговаривала.
Она только смотрела.
Её взгляд часто задерживался на Тамаре, когда та, уставшая, засыпала в кресле с книгой, или мыла полы, или готовила протёртый суп.
В этом взгляде читались мука, стыд и нечто ещё, что Тамара не могла понять.
Однажды, поздней осенью, когда за окном лил холодный дождь, случился кризис.
У бабушки поднялась температура, дыхание стало хриплым и прерывистым.
Вызванная «скорая» мрачно поставила диагноз: «Двусторонняя пневмония.
В её состоянии… будьте готовы».
Бабушку забрали в больницу.
В палате интенсивной терапии, где пахло смертью и антисептиком, Тамара дежурила сутками.
Родители звонили раз в день.
Игорь приехал однажды, на десять минут, сказал: «Держись», и исчез.
И вот в одну из этих бесконечных ночей, когда мониторы тихо пищали, а бабушка казалась уже не здесь, Тамара, положив голову на край кровати, прошептала сквозь слёзы: «Бабушка, я так устала.
И мне так обидно.
Почему ты его больше любила?
Почему ты так со мной?» Она не ожидала ответа.
Но вдруг ощутила слабое движение.
Бабушка открыла глаза.
Ясные.
Те самые, острые, какими Тамара помнила их с детства.
Она с огромным трудом пошевелила рукой.
Тамара взяла её ладонь, холодную и лёгкую, словно осенний лист.
Губы Ольги Николаевны зашевелились.
Тамара наклонилась. «Не… я…» — выдохнула бабушка, и слёзы потекли из её глаз. «Не… могла… иначе… Они… отняли бы … всё… и тебя…… выгнали… Ты… добрая… Он… заберёт… но… не даст… даже… тебе…» Она замолчала, истощённая.
Тамара замерла, пытаясь осмыслить обрывки фраз. «Не могла иначе… Они отняли бы… Он заберёт, но не даст…» И вдруг, словно вспышка, всё сложилось.
Бабушка не отдавалась предпочтение Игорю.
Она его… боялась?
Боялась его жадности, потакания родителей?
Она понимала, что если оставит наследство Тамаре, родители и Игорь превратят её жизнь в ад, выдавят, оспорят завещание, разорвут на части и квартиру, и дачу, и саму Тамару.
А так… так они получили желаемое.
А бабушка… бабушка обрела тихий угол, заботу и покой с той, кого она на самом деле любила.
Ценой ужасной несправедливости и душевной боли для этой самой любимой.
Это была жертва, страшная и циничная, но, возможно, единственная, которую Ольга Николаевна в своём беспомощном состоянии могла придумать, чтобы защитить хоть кого-то.
Чтобы быть хоть с кем-то рядом. «Бабушка… — прошептала Тамара, прижимая её руку к щеке. — Я поняла.
Я всё поняла.
Прости меня, что не поняла сразу». Ольга Николаевна закрыла глаза.
