А что можно было ответить?
Что эта вещь хранилась в нашей семье уже три столетия?
Вряд ли кто поверил бы.
И если бы поверили — стало бы ещё хуже. – Она никому не рассказывала.
Даже своей дочери, моей маме.
Только мне — и то в самый последний момент, когда уже умирала. – Вы для неё были особенной.
Я покачала головой. – Я была последней.
Мама умерла раньше бабушки — от рака.
Я — единственная, кому она могла передать её.
Андрей задумчиво крутил карандаш в руках, слегка постукивая им по столу. – Вы говорили, что у вас есть дочь? Аня.
Ей двадцать шесть лет.
Она живёт в Москве и работает в IT-компании. – Я улыбнулась. – Именно она купила мне билеты сюда.
Хотела, чтобы я немного отвлеклась.
Вышла из квартиры. – Значит, род продолжается. – Да, продолжается.
Ольга.
Её дочь.
Её внучка.
И так далее — до Ани.
До её будущих детей, когда они появятся.
Я взглянула на репродукцию на стене.
Ольга смотрела обратно.
Спокойно.
Как будто всегда знала, что я приду. – Она была красива, – сказала я. – Как и вы.
Я рассмеялась.
Впервые за два года — искренне, так что плечи задергались. – Мне пятьдесят два.
Так давно никто не говорил обо мне в таком ключе. – Красота не в возрасте, – серьёзно заметил Андрей, без малейшего флирта. – Красота в том, как держишь голову.
Как смотришь.
Вы держите голову точно так же, как она на картине.
Чуть вправо, чуть вниз.
Будто прислушиваетесь к чему-то, что другим недоступно.
Я не знала, что ответить.
Просто молча смотрела на картину. – Что вы собираетесь делать дальше? – спросила я. – Со своим исследованием.
Ведь оно окончено.
Андрей пожал плечами. – Напишу статью.
Научную, для журнала по искусствоведению.
Предъявлю доказательства.
Брошь, фотографии, документы, вашу родословную.
Это изменит всё, что мы знали об Иванове.
Небольшая сенсация в нашем скромном мире. – А дед?
Вы упомянете его? – Конечно.
Это его открытие.
Я лишь… – он замялся. – Я только дошёл до конца.
Он прошёл весь путь.
Мы замолчали.
За окном зажглись фонари.
Львов превращался в город огней — тёплых, жёлтых, старинных. – Мне пора, – сказала я. – Группа, наверное, уже в панике.
Они не знают, куда я пропала. – Я провожу вас до отеля. – Андрей поднялся. – И… можно завтра показать вам кое-что?
Утром, до открытия музея.
Когда никого не будет. – Картину? – Да.
Но иначе.
Без толпы.
Без туристов.
Только вы и она.
Я кивнула. – Хорошо. *** На следующее утро я пришла к музею ровно в восемь.
Март в Италии пах особенным образом — свежестью, цветами, сладковатым ароматом пекарен.
Улицы всё ещё были пусты, лишь редкие прохожие спешили по своим делам.
Голуби ворковали на площади.
Андрей ждал меня у служебного входа.
В руках он держал два бумажных стаканчика с кофе. – Спалось? – спросил он. – Практически нет.
Думала. – Я тоже.
Мы вошли внутрь.
Коридоры были пусты — ни туристов, ни охраны, лишь наши шаги.
Андрей провёл меня знакомым маршрутом, но в другую сторону — через залы, которые я лишь мельком видела вчера.
Затем он открыл дверь — и мы оказались именно в том зале.
Пустом.
Утренний свет лился через высокие окна.
Пыль танцевала в лучах, словно крошечные звёзды.
Ольга смотрела на меня с холста.
Молодая женщина в тёмном платье.
Рубиновая брошь на груди — та самая, что сейчас лежала у меня в сумке.
Та самая посадка головы — чуть вправо и вниз, словно она прислушивается к чему-то вне рамки.
Триста лет она ждала.
А я даже не подозревала, что ищу её.
Андрей остановился у двери. – Я подожду снаружи, – произнёс он. – Вам нужно побыть наедине.
Я кивнула.
Не могла говорить.
Он вышел.
Дверь тихо закрылась.
Я осталась одна с Ольгой.
Подошла ближе.
Мои туфли глухо стучали по мраморному полу.
Звук отражался от стен и потолка, возвращаясь эхом.
Остановилась перед картиной.
Взглянула ей в глаза — карие, глубокие, спокойные. – Здравствуй, – прошептала я. – Я пришла.
Ольга не ответила.
Но мне показалось, что в её взгляде что-то изменилось.
Будто она наконец увидела того, кого ждала все эти века.
Я вынула брошь из сумки.
Положила её на ладонь.
Рубин в утреннем свете горел тем же тёмным, винным огнём, что и на картине. – Бабушка говорила — поймёшь потом, – прошептала я. – Я поняла.
Через двадцать восемь лет.
В чужой стране.
Перед твоим портретом.
Слёзы скатились по щекам.
Не от горя — впервые за два года не от горя.
От чего-то другого.
От того, что нашла.
От того, что было.
От того, что будет.
Я подняла руку.
Коснулась пальцами стекла, за которым висела рама.
Теперь я знала, откуда я.
Теперь у меня было настоящее прошлое — не обрывки и догадки.
Ольга была реальной.
Она жила, любила, позировала художнику, который написал её так, чтобы через века кто-то узнал её лицо.
Она носила эту брошь.
Потом её дочь.
Потом внучка.
Поколение за поколением — через войны, революции, границы — пока брошь не попала ко мне.
Аня получит её после меня.
И я расскажу ей всё.
Про бабушку Зину, которая хранила тайну семьдесят восемь лет.
Про Ольгу.
Про художника, который любил и молчал.
Про искусствоведа, который искал всю жизнь.
Про его внука, который не сдался.
Про то, что мы — часть чего-то большего.
Что было до нас и будет после.
За спиной послышались шаги.
Андрей тихо вошёл, встал рядом.
Не произнёс ни слова — просто молча стоял. – Спасибо, – сказала я, наконец. – За что? – За деда.
За то, что не оставили.
За то, что нашли меня.
Он кивнул.
Мы стояли вместе перед картиной — внук искусствоведа и потомок модели.
Два конца одной истории, начавшейся три столетия назад. – Дед бы обрадовался, – произнёс он. – Очень обрадовался.
Он всегда верил, что найдёт. – Он нашёл.
Через вас.
Андрей улыбнулся. – Через нас обоих.
Я посмотрела на Ольгу в последний раз.
Она смотрела в ответ — спокойно, терпеливо, как и все эти века.
Поиск завершён.
Но история только начинается.
И почему-то впервые за два года я знала, что у меня есть будущее.
Не пустая квартира в Чернигове.
Не тишина, где утонул Игорь.
А что-то живое, настоящее, моё — впереди.
Я повернулась к выходу.
Андрей пошёл рядом. – Когда у вас самолёт? – спросил он. – Послезавтра. – Тогда завтра я покажу вам Львов.
Не музеи — город.
Настоящий.
Тот, который любил мой дед.
Я посмотрела на него.
На человека, который шесть лет искал мою прапрабабушку. – Хорошо, – сказала я.
И мы вместе вышли из зала — навстречу мартовскому львовскому утру.
