Как будто чужие слова вырвались из моих уст. – Да.
Дед считал брошь значимым элементом истории.
Иванов изобразил её с поразительной тщательностью – необычной для того времени.
Посмотрите. – Он вынул увеличенную фотографию фрагмента картины.
Брошь была чётко прорисована, каждая деталь отчетлива, каждая жемчужина видна. – Овальная форма, золотая оправка с мелким узором, рубин в центре – гранёный, тёмный, словно выдержанное вино, – жемчужины по краю.
Двенадцать жемчужин.
Это не просто ювелирное изделие из каталога.
Это предмет с уникальной историей.
Иванов изобразил её так, словно хотел, чтобы её смогли узнать спустя века.
Моё сердце билось так громко, что я боялась – он услышит. – А вот дальше – вот это. – Андрей положил на стол ещё один документ.
Латинские буквы, печати, подписи с завитушками. – Торговое соглашение тысяча семьсот сорок первого года.
Купец из Мукачево, Алексей Гордин, вступает в брак с украинской подданной и переезжает в Харьков для ведения бизнеса.
Фамилия его супруги – Корзунова.
Я застыла. – Что вы сказали? – Корзунова. – Он поднял глаза. – Почему?
Вы побледнели.
У меня пересохло во рту.
Язык прилип к нёбу.
Я попыталась проглотить слюну – не получилось. – Это моя девичья фамилия.
Корзун.
Андрей побледнел.
Рука, держащая бумагу, задрожала.
Документ выскользнул и упал на стол. – Подождите.
Подождите. – Он говорил по-русски, вставляя итальянские слова. – Минуточку.
Минуточку.
Он полез в самый низ папки.
Долго копался, что-то выбрасывая, бормоча про себя.
Руки тоже дрожали.
Наконец он достал чёрно-белую фотографию.
Старую, с загнутыми краями, пятнами времени и трещинами на эмульсии. – Дед нашёл её в архиве одного харьковского антиквара.
Посещал там в девяносто четвёртом, когда открыли границы.
С трудом отыскал – антиквар умер, наследники продавали всё подряд.
Эта фотография начала двадцатого века.
Тысяча девятьсот десятый или двенадцатый год, точно не установлено.
Смотрите.
На снимке была женщина.
Молодая, в тёмном платье с высоким воротником, как тогда было принято.
Волосы уложены в сложную прическу.
Взгляд прямой, серьёзный.
И брошь на груди.
Овальная.
В золотой оправе.
С камнем и жемчужинами.
Я узнала эту брошь.
Она лежала у меня в сумке. *** – Достаньте, – попросил Андрей.
Его голос звучал хрипло. – Пожалуйста.
Если можете.
Руки наконец задрожали.
По-настоящему сильно.
Я расстегнула сумку.
Пальцы не слушались – промахнулась мимо молнии, попыталась снова.
Нащупала бархатный мешочек.
Вынула.
Развязала шнурок – он запутался, пришлось возиться.
Брошь оказалась на моей ладони.
Рубин ловил свет настольной лампы, переливался густым, тёмным оттенком.
Жемчужины матово сияли, как маленькие луны.
Золотая оправа потемнела от времени, но орнамент был виден – крошечные листья, переплетённые ветви.
Андрей взял фотографию.
Приблизил её к моей руке.
Медленно, с осторожностью, словно боялся потревожить.
Это одна и та же брошь.
Та же форма, такие же пропорции, одинаковое расположение камня в оправе.
Даже крохотная царапина на золоте – справа, у основания, почти незаметная – присутствовала на обоих предметах.
И на фотографии, и у меня на ладони.
Мы молчали.
За стеной кто-то прошёл по коридору, шаги отчётливо отозвались в тишине.
Где-то хлопнула дверь. – Три столетия, – прошептал Андрей. – Три столетия эта вещь передавалась от матери к дочери.
От Ольги – к её детям.
От них – к их потомкам.
Через всю Европу, через войны, революции, через всё.
И вот она здесь.
В вашей руке.
Я хотела что-то сказать, но не смогла.
Горло сжалось.
Слёзы накатились на глаза – я даже не заметила, когда это случилось. – Вот здесь. – Он вернулся к папке, достал ещё один лист. – Дед составил генеалогическое древо.
Насколько смог.
Ольга – неизвестна, только имя.
Её дочь – Мария, родилась около тысяча семьсот десятого.
Вышла замуж за торговца из Мукачево.
Их дочь – Анна – переехала с мужем в Украину в тысяча семьсот сорок первом.
Фамилия мужа – Корзунов.
Дальше дед не успел.
Я разглядывала схему.
Имена, даты, стрелки.
Линии рода, уходящие в прошлое. – Моя бабушка родилась в тысяча девятьсот двадцатом, – произнесла я.
Голос дрожал. – В Одессе.
Её девичья фамилия – Корзунова.
Она никогда не рассказывала, откуда семья.
Только говорила, что из Харькова, что давно, что война уничтожила все документы.
Андрей положил схему на стол. – Война многое уничтожила.
Но не всё. – Не брошь. – Я взглянула на неё.
Рубин горел в свете лампы. – Брошь она сохранила.
Пронесла через блокаду, эвакуацию.
Ей было двадцать три, когда покинула Одессу.
Родители погибли.
Дом разбомбили.
Всё пропало.
Но брошь осталась. – Потому что знала, что это значит, – тихо произнёс Андрей. – Знала, что это не просто украшение.
Я вспомнила бабушкины руки на своих.
Её голос – слабый, но твёрдый: «Это твоё настоящее наследство.
Поймёшь потом».
Двадцать восемь лет я не понимала.
Теперь поняла. – Ваше лицо, – сказал Андрей. – Эта брошь.
Фамилия. – Он сделал паузу, словно сам не верил своим словам. – Вы – её потомок.
Ольги с картины.
Её прапраправнучка, или даже дальше – я не считал поколений.
Но вы – это она.
Её кровь.
Её лицо.
Слёзы потекли по щекам.
Я не пыталась их стереть.
Думала – приехала во Львов, потому что дочь купила билеты.
Думала – бессмысленная поездка в бессмысленной жизни после смерти мужа.
Думала – буду ходить по музеям и ничего не чувствовать, как последние два года.
А нашла то, чего не искала.
Корни.
Историю.
Женщин, которые были до меня – и в которых я продолжаюсь.
Ольга.
Мария.
Анна.
Поколения, имён которых я не знаю.
Бабушка Зина.
Я.
Аня. – Дед искал вас, – сказал Андрей. – Всю жизнь искал.
Не вас лично, он умер раньше.
Но вас – потомка.
Того, кто докажет, что Ольга была реальной.
Что её род не исчез.
Что где-то на свете есть женщина с её лицом и её брошью. – Он не успел. – Не успел. – Андрей улыбнулся.
Впервые – искренне и широко, словно ребёнок, получивший подарок. – Но теперь… теперь поиск завершён. *** Мы оставались в его кабинете до вечера.
За окном темнело – мартовские сумерки наступали рано.
Андрей зажёг ещё одну лампу.
Он показывал мне всё – каждый документ, каждую фотографию, каждую запись деда.
Переводил с итальянского, объяснял значение старинных слов.
Я рассказывала ему о бабушке.
О том, что помнила – обрывки, фрагменты, случайные фразы из детства. – Она никогда не носила брошь, – сказала я. – Ни разу за всю жизнь.
Только иногда показывала, когда я была маленькой.
Доставала из шкатулки, давала подержать.
Говорила: «Смотри, какая красивая.
Береги глазами».
И уносила обратно. – Боялась, – кивнул Андрей. – После революции, после войны.
Золото, камни – опасно.
Могли забрать.
Могли спросить – откуда у вас такая вещь?
