Мне было всё равно.
В группе нас было пятнадцать человек — в основном пожилые люди вроде меня, пара молодых супругов и одинокий мужчина с фотоаппаратом.
Гид — молодая женщина с рыжими волосами и громким голосом — рассказывала что-то о Медичи.
О Возрождении.
О великих художниках, творивших здесь.
Я слушала, но не вникала.
Кивала в нужные моменты.
Фотографировала, когда снимали другие.
На второй день группа отправилась в галерею Уффици.
Я шла позади всех и думала, что Игорь бы это терпеть не стал.
Множество людей, духота, незнакомые языки, бесконечные залы с картинами, от которых начинало рябить в глазах.
Он любил тишину.
Рыбалку на рассвете, когда туман ещё лежит над водой.
Лес под Черниговом, где мы снимали дачу каждое лето.
Грибы в августе.
Костёр вечером, когда комары уже не кусают.
Теперь эта рыбалка и лес были недоступны для меня.
Слишком много его во всём этом.
Слишком больно.
Я отстала от группы примерно в середине экспозиции.
Не специально — просто задумалась и свернула не туда.
Пройдя через арку, затем ещё одну, потом по какой-то лестнице,
оказалась в небольшом зале, почти пустом.
Четыре стены, высокие окна, несколько картин в золочёных рамах.
Я остановилась перед одной из них.
Кафе действительно было тихим.
Небольшой зал на пять столиков, деревянные стулья с потёртыми сиденьями, запах кофе и корицы.
За стойкой лежала выпечка — круассаны, пирожные с кремом, печенье в стеклянных банках.
Официант — пожилой мужчина в белом фартуке — кивнул Андрею, словно старому знакомому, и что-то спросил по-итальянски. — Я здесь каждый день, — пояснил Андрей, когда мы сели. — Перерыв на обед.
Иногда завтрак.
Хозяин знает, что я люблю.
Нам принесли кофе в маленьких толстостенных чашках и тарелку с печеньем.
Я взяла одно — просто чтобы занять руки. — Мой дед, — начал Андрей, — был искусствоведом.
Семен Соколов.
Возможно, вы о нём слышали?
Нет, конечно нет, откуда же.
Он не был знаменитым.
Специализировался на итальянском барокко — семнадцатый век, провинциальные мастера, малоизвестные имена.
Всю жизнь посвятил изучению одной картины: «Дама с рубиновой брошью».
Владимир Иванов, 1687 год. — Почему именно она? — Потому что это загадка. — Он наклонился вперёд.
Его глаза сияли, будто он наконец мог рассказать то, что копил долгие годы. — Иванов был придворным художником герцога Мукачевского.
Портреты знати, заказы церкви.
Всё задокументировано — контракты, письма, квитанции, записи в дневниках.
Итальянцы того времени любили документы.
Кроме этой работы.
Ни контракта, ни записей, ни единого упоминания.
Модель не найдена ни в одном архиве.
Как будто её не существовало.
Я сделала глоток кофе.
Чашка была горячей, чуть не обожглась. — И что из этого следует? — Дед считал, что Иванов писал её тайно.
По любви, а не за деньги.
Ольга была кем-то особенным для него — но её имя не должно было попасть в официальные документы. — Почему? — Возможно, она была замужем за кем-то важным.
Или принадлежала к другому сословию — слишком низкому, чтобы позировать придворному художнику.
Или слишком высокому — какая-нибудь аристократка, которой не пристало становиться моделью для любовного портрета. — Андрей пожал плечами. — Этого мы не знаем.
Дед потратил сорок лет, пытаясь понять.
Сорок лет ездил по архивам.
Италия, Австрия, Франция, Германия.
Искал хоть какой-то след. — Сорок лет ради одной картины? — Он был… увлечённым человеком. — Андрей улыбнулся, но улыбка была печальной. — Одержимым, говорила бабушка.
Она развелась с ним, когда моему отцу было пятнадцать.
Не выдержала.
Дед был хорошим, добрым и честным человеком.
Но жить с призраком из семнадцатого века было тяжело.
Он думал больше об Ольге, чем о живых.
Я кивнула.
Понимала лучше, чем он мог предположить. — Но он верил, что где-то есть ответ, — продолжал Андрей. — Верил, что если искать достаточно долго — найдёшь.
И в итоге нашёл кое-что.
Незадолго до смерти.
Я поставила чашку на блюдце.
Сердце забилось быстрее, хотя я ещё не понимала, почему. — А при чём тут я?
Андрей внимательно посмотрел мне в глаза.
Долго, словно проверяя — готова ли я услышать то, что он скажет. — Дед умер шесть лет назад.
Но перед смертью он обнаружил нечто важное.
В архивах Мукачево — там, где работал Иванов.
Документы XVIII века.
Частные письма, торговые записи, метрики.
Род модели — если это действительно её род — перебрался в Украину.
Какой-то торговый договор, женитьба на украинском купце.
След терялся где-то в Харькове. — В Харькове, — повторила я.
Голос звучал непривычно.
Как будто говорил кто-то другой. — Да.
Дед хотел поехать туда.
Продолжить поиски.
Но здоровье… — Андрей не закончил.
— Он не успел.
Умер через три месяца после находки.
Сердце. — Мне очень жаль. — Я продолжил, — сказал он. — После его смерти
я взял все записи, документы.
Перевёлся сюда, в Уффици, чтобы быть ближе к картине.
Наверное, это глупо.
Шесть лет искать призрака из семнадцатого века.
Но я не мог бросить. — Почему? — Потому что он просил.
Последние слова были: «Найди её, Андрей.
Обещай мне». — Андрей замолчал.
Его пальцы крутили салфетку, сминая её в комок. — Я пообещал.
И я… я до сих пор ищу.
Я смотрела на него.
Мужчина, который шесть лет искал тень женщины, умершей триста лет назад.
Ради обещания деду.
Мы оба жили с призраками.
Только мой призрак был моложе. — А потом вы вошли в зал, — тихо сказал он. — И я увидел лицо.
Я отвернулась к окну.
За стеклом проходила женщина с ребёнком.
Мальчик лет пяти тянул её за руку к витрине с мороженым.
Обычная сцена.
Обычный день.
А внутри меня что-то дрожало. — Это просто совпадение, — сказала я.
Хотела, чтобы это было правдой. — Возможно. — Он достал телефон из кармана. — Но позвольте показать вам кое-что.
Не здесь.
В музее.
У меня есть архив деда.
Там… там есть фотография.
Если я не прав — извинюсь и отпущу вас.
Обещаю.
Но если прав…
Он замолчал.
Не сказал, что будет, если окажется прав.
Я допила кофе.
Обожгла язык, но не заметила. — Хорошо.
Показывайте.
Мы вернулись в музей через служебный вход — узкую дверь в переулке, которую я бы никогда не заметила.
Охранник кивнул Андрею, не обратив внимания на меня.
Мы шли по коридорам, отсутствующим на туристических картах.
Серые стены вместо расписных потолков, люминесцентный свет вместо старинных люстр, линолеум вместо мрамора.
В воздухе запах старой бумаги и кофе из автомата.
Где-то капала вода.
Его кабинет оказался крошечным — скорее кладовой, чем офисом.
Стол, заваленный папками и книгами.
Один стул — он принес второй из коридора.
Стеллаж от пола до потолка, забитый документами в папках разных цветов.
На стене висела репродукция той самой картины.
Я остановилась перед ней.
Ольга смотрела на меня.
Спокойно.
Терпеливо.
Как будто ждала — триста лет ждала и ещё минуту подождёт. — Вот, — Андрей встал на цыпочки и снял с верхней полки картонную папку, перевязанную старой аптечной резинкой.
Резинка высохла, почти порвалась. — Архив деда.
Всё, что он накопил за сорок лет.
Он положил папку на стол и стал аккуратно выкладывать содержимое.
Пожелтевшие фотографии с загнутыми краями.
Ксерокопии каких-то бумаг с неразборчивым почерком — чернильные завитки, которые я не могла прочесть.
Записи на итальянском, латыни, на языках, которые я не узнавала.
Схемы, стрелки, вопросительные знаки.
Сорок лет одержимости — в одной папке. — Это письмо 1712 года, — указал Андрей на один из листов.
Бумага была настолько тонкой, что просвечивала. — Некая Катерина Иванова — внучка художника — пишет подруге в Ужгород.
Вот, я переведу: «Семья Ольги уехала в далекие края, и брошь уехала вместе с ними.
Теперь никто не вспомнит её лица, кроме картины деда.
Как грустно, что такая красота исчезла навсегда». — Брошь, — повторила я.
Голос звучал чуждо.
– Да.
