Рекламу можно отключить С подпиской Дзен Про она исчезнет из статей, видео и новостей
Её лицо смотрело на меня с картины.
Тот же овал.
Та же посадка головы – слегка наклонённая вправо и вниз, словно она вслушивалась в звуки за пределами рамы.
Те же скулы, которые я видела в зеркале вот уже пятьдесят два года.
Тот же изгиб бровей – плавный у переносицы и резко очерченный у висков.
Я стояла посреди музейного зала, не в силах пошевелиться.
Ноги будто приросли к полу.
Вокруг проходили люди, щёлкали телефонами, разговаривали на разных языках.
Я их не слышала. – Её ищут почти триста лет, – прозвучало за моей спиной.
Я вздрогнула.
Обратила внимание на мужчину.
Ему было около тридцати пяти.
Он стоял всего в двух шагах.
Тёмные волосы, чуть вьющиеся у висков.
Нижняя губа была полнее верхней, создавая впечатление, что он в любой момент готов вступить в спор.
Бейдж на груди говорил – сотрудник музея. – Простите?
Его взгляд был направлен не на картину.
А на меня. – Модель.
Мы не знаем, кто она. – Он говорил быстро, проглатывая окончания слов от волнения.
Акцент был едва заметен. – Художник ничего не оставил в записях.
Только имя – Ольга.
И эту картину.
Я вновь повернулась к портрету.
Женщина в тёмном платье с глубоким вырезом, с рубиновой брошью на груди.
Овальная, в золотой оправе, украшенной камнем цвета тёмного вина и мелкими жемчужинами по краю.
Свет падал так, что рубин казался живым – горячим и пульсирующим.
Рука сама потянулась к сумке.
К бархатному мешочку, который лежал там уже два года.
Я одёрнула себя. – Вы в порядке? – спросил мужчина. – Да.
Просто… похоже. – Похоже – это слишком слабо сказано. – Он сделал шаг вперёд.
Затем остановился. – Простите, если я вас напугал.
Меня зовут Андрей.
Андрей Соколов.
Я работаю искусствоведом в этом музее.
И мне нужно кое-что вам рассказать.
Если вы не против.
Я посмотрела на него.
Потом на картину.
Затем снова на него. – О чём рассказать? – Историю. – Он слегка улыбнулся. – Долгую историю.
Про эту картину, мою семью и, возможно, про вашу тоже.
В зал вошла группа туристов с гидом.
Японская речь заполнила пространство, эхо отражалось от высоких сводов.
Андрей поморщился. – Здесь не место.
Вы не торопитесь?
Через дорогу есть кафе.
Тихое.
Я должна была ответить «нет».
Должна была вернуться к своей группе, которая наверняка уже потеряла меня где-то среди бесконечных залов.
Я должна была вести себя как разумная женщина за пятьдесят, а не соглашаться пойти куда-то с незнакомцем в чужой стране.
Но я посмотрела на картину.
На лицо, которое было моим собственным.
На брошь, которую знала так хорошо. – Хорошо, – сказала я.
Три дня назад я сидела в самолёте и не понимала, зачем лечу.
Дочь Аня уговорила.
Точнее – купила билеты и вручила как подарок на день рождения, не оставляя выбора. «Мам, тебе нужно выйти из квартиры.
Прошло два года.
Папа бы не хотел, чтобы ты так жила».
Игорь бы не хотел.
Наверное.
Мы прожили вместе двадцать восемь лет, но я так и не научилась понимать, чего он на самом деле хотел.
Он умер в январе позапрошлого года.
Инфаркт.
Быстро, говорили врачи.
Он не страдал.
Как будто это должно было утешить.
Как будто скорость смерти что-то меняла для тех, кто остался.
Квартира в Чернигове стала слишком большой после его ухода.
Две комнаты, кухня, балкон – а я сидела только на кухне.
Там было теплее.
И не так пусто.
На кухне не было его кресла, книжной полки, тапочек у двери.
Аня звонила каждый вечер первые полгода.
Затем через день.
Потом раз в неделю.
Она работала в Москве, у неё была своя жизнь.
Я не обижалась.
Так и должно было быть.
В самолёте я достала брошь из сумки.
Привычка – трогать её, когда тревожно.
Бабушка передала её мне за неделю до смерти.
Мне было двадцать четыре года.
Ей – семьдесят восемь.
Она сама позвонила, что было редкостью.
Сказала, что хочет поговорить, это важно.
Бабушка редко просила о чём-то, и я сразу поняла – действительно важно.
Я бросила всё и поехала через весь город.
Она лежала в своей комнате – маленькой, с геранью на подоконнике и старым ковром на стене.
Тот самый ковёр с оленями, который я помнила с детства.
Бабушка казалась ещё меньше, чем раньше.
Ссохшаяся, с руками, похожими на птичьи лапки.
Кожа на пальцах была как пергаментная бумага.
Но глаза оставались ясными.
Даже слишком ясными для человека, которому осталось жить неделю. «Это твоё настоящее наследство, – сказала она, протягивая мне брошь в бархатном мешочке. – Береги.
Не продавай.
Никому не показывай.
Поймёшь потом». «Бабушка, что это?
Откуда?» «Поймёшь», – повторила она.
И закрыла глаза.
Рука, державшая мою, расслабилась.
Через неделю её не стало.
Тихо, во сне.
Как и хотела.
Я не понимала тогда.
Ни тогда, ни потом.
Двадцать восемь лет брошь лежала в шкатулке на комоде.
Я иногда доставала её, рассматривала на свету.
Красивая старинная вещь – золото потемнело от времени, рубин переливался в свете лампы, жемчужины мерцали.
Можно было продать.
Антиквары предлагали хорошие деньги – однажды назвали сумму, которая меня даже ошеломила.
Но бабушка сказала «не продавай», и я не продавала.
А после смерти Игоря я стала носить её с собой.
Не надевать – просто держать в сумке.
Как будто кусочек семьи, которой больше нет.
Как будто талисман.
Как будто последняя ниточка, связывающая с теми, кого я любила.
Бабушка была из Одессы.
Эвакуировалась в сорок третьем году по Дороге жизни.
Ей было двадцать три – молодая девушка, которой пришлось повзрослеть за одну блокадную зиму.
О жизни до войны она почти не рассказывала.
Родители погибли в блокаду – первую зиму не пережили.
Других родственников не осталось.
Только эта брошь – и молчание.
Когда я была маленькой и спрашивала про брошь, она отводила взгляд.
Поджимала губы – так сильно, что они побелели. «Семейная, – говорила коротко. – Давняя». «Откуда давняя?
От кого?
Расскажи!» «Издалека.
От прабабушки.
Или от её матери.
Давно.
Не важно».
И всё.
Никаких подробностей.
Никаких историй.
Стена.
Я думала – боится.
После войны, после всего, что случилось – многое опасно было хранить.
Золото, камни, старинные вещи – могли отнять, могли обвинить в чём-нибудь.
Спекуляция, нетрудовые доходы.
Люди помнили тридцать седьмой.
Бабушка пережила многое.
Я не настаивала.
Львов оказался солнечным и шумным.
Март выдался тёплым – около пятнадцати градусов, после черниговской зимы казался почти летом.
Я шла по улицам с группой и не испытывала никаких чувств.
Собор Санта-Мария-дель-Фьоре с его огромным куполом, мосты через Арно, площади с голубями и туристами – всё проходило мимо.
Красиво.
Древне.
Знаменито.
