Он тяжело опустился на небольшой пуфик в прихожей, будто ноги больше не держали.
— Марин, послушай… У нас ведь в выходные годовщина, — произнёс Дмитрий с мягкой, усталой улыбкой, в которой было больше привычного семейного тепла, чем праздника. — Мама сказала, что сможет побыть с малышом. Может, закажем пиццу, выберем какой-нибудь хороший фильм и просто поваляемся вместе на диване? Неделя выдалась адская, я так вымотался… Хочется тишины, дома и чтобы ты была рядом.
И именно в эту секунду у Марины внутри словно что-то щёлкнуло и оборвалось. Пицца. Диван. Фильм.
А ведь Артём всего днем раньше расписывал ей совсем другое: выезд за город, вечер без забот, концерт её любимой певицы. На фоне этой яркой, манящей картинки предложение мужа показалось ей серым, душным и унизительно скучным. Всё раздражение, копившееся месяцами из-за его правильности, предсказуемости и тихой домашности, прорвалось наружу одним взрывом.
— Пиццу? На диване? — Марина резко развернулась к нему, и в её взгляде вспыхнула злая, почти презрительная насмешка. — Дмитрий, ты вообще слышишь, что говоришь? У нас годовщина свадьбы, а всё, на что у тебя хватает фантазии, — это жевать холодную пиццу перед телевизором, будто мы два старика?
Дмитрий растерянно заморгал. Он явно не понимал, откуда взялась такая ярость.
— Марин, я правда устал… Я работаю, стараюсь для нас, для семьи. Что я не так сказал? Если хочешь, можем сходить в ресторан.
— Да всё не так! — сорвалась она уже на крик, чувствуя, как злость и адреналин разгоняют кровь. — Вся эта наша приличная, правильная, унылая жизнь — не так! Я рядом с тобой задыхаюсь, ты понимаешь? Ты не мужчина с мечтами и амбициями, ты… домашние тапочки! Уютный, удобный, скучный до тошноты. Меня выворачивает от этого твоего уюта!
Не дав ему ответить, Марина рванула в спальню. Дверцы шкафа распахнулись с таким грохотом, что Дмитрий невольно вздрогнул. Она стащила с верхней полки большой дорожный чемодан, швырнула его на кровать и принялась в бешеном темпе бросать внутрь свои платья — прямо с вешалками, не разбирая, не складывая, будто пыталась выместить злость на вещах.
Дмитрий, побледневший до серости, бросился следом.
— Марин… что ты делаешь? Куда ты собралась на ночь? — в его голосе впервые прозвучал настоящий испуг. Он попытался остановить её, взять за руку. — Подожди, успокойся. Мы же просто поссорились из-за выходных…
Она резко выдернула ладонь и обернулась. Лицо её стало чужим, холодным, почти каменным. В нём не осталось ни сомнения, ни жалости, ни даже тени раскаяния — только жесткая решимость человека, который уже всё решил и теперь готов ломать до конца.
— Я ухожу, Дмитрий, — отчеканила Марина. — Завтра подам на развод. Мне надоел этот бесконечный день сурка. С тобой я чувствую себя так, будто не живу, а медленно доживаю старость.
— К кому ты уходишь? — Дмитрий с трудом выдавил слова. — К тому мальчишке из парка, о котором уже соседи шепчутся? Марина, ты вообще понимаешь, что творишь? У нас сын!
— С ним я хотя бы снова чувствую себя живой, а не твоей кухаркой, уборщицей и бесплатной няней! — бросила она, с усилием застегивая молнию на набитом чемодане и хватая куртку. — Сын поедет со мной. Я хочу жить нормально. Ярко. Дышать полной грудью. А не покрываться плесенью в твоей удобной золотой клетке.
После такого предательства Дмитрий будто захлопнулся изнутри. Между ними выросла глухая ледяная стена. Ссора оказалась слишком жестокой, а боль — слишком глубокой, чтобы они могли разговаривать напрямую. С того дня все редкие вопросы, касавшиеся сына, решались только через мать Дмитрия.
