— Удобная, — упрямо говорила она.
Теперь эта кружка стояла пустая, однако от её стенок ещё исходило слабое тепло.
На подушке дивана осталась тёмная вмятина — явный след от чьей-то головы.
Марина медленно выпустила воздух из груди и неожиданно поняла, что боится уже меньше, чем злится. Какой-то посторонний человек спокойно распоряжался в квартире её подруги: пил из Оксаниной чашки, сидел на её диване, пользовался её ванной, двигался здесь так, будто имел на это право. И самое странное — делал всё настолько бесшумно, аккуратно и почти виновато, что даже возмущаться им было неловко.
Она шагнула к шкафу, хотя сама не могла бы объяснить зачем. Наверное, хотела проверить, не исчезло ли что-нибудь.
Створка поддалась с негромким скрипом.
Внутри всё выглядело как прежде. На плечиках висели кардиганы, юбки, блузки в защитных чехлах. На верхней полке, на привычном месте, стояла коробка со старыми фотографиями. Но на внутренней стороне дверцы, почти напротив лица, простым карандашом было написано одно-единственное слово:
«Прости».
Марина смотрела на него так пристально, словно это короткое слово сейчас должно было раскрыть ей весь смысл происходящего.
Почерк был явно взрослый: неровный, тяжёлый, с сильным нажимом. Не Оксанин. И уж точно не детский.
Она провела ногтем по буквам, будто рассчитывала, что графит сотрётся или хотя бы размажется. Но надпись держалась прочно.
Вот теперь всё переходило какую-то границу.
Это был не вор. Не мастер из ЖЭКа. Не рассеянный родственник, перепутавший дни. Кто-то приходил сюда не впервые. Кто-то мыл здесь руки, заваривал себе чай, сидел в комнате, прикасался к старым вещам и оставлял на мебели слова, которые не имел права писать.
И при этом во всём его присутствии чувствовалась странная робость — будто человек боялся занять в этой квартире даже лишний сантиметр.
Марина закрыла шкаф, взяла со стола телефон и набрала Оксану. Гудки шли один за другим, тянулись долго и вязко, как тонкая нить, готовая в любую секунду оборваться.
Оксана трубку не взяла.
Марина позвонила ещё раз. Потом третий.
Без результата.
Тогда она вышла на лестничную площадку и нажала кнопку звонка у соседней двери.
Лидия Павловна открыла почти мгновенно, словно всё это время стояла у глазка и ждала.
— Мариночка, я так и поняла, что кто-то пришёл. Ты чего такая белая?
— Лидия Павловна, скажите, к Оксане кто-нибудь заходил последние дни?
Соседка подтянула на себе пояс домашнего халата и тут же заговорила тише, хотя на площадке, кроме них, никого не было.
— Заходил. Или мне показалось. Я ей давно твердила: замок менять надо.
— Кто именно?
— Да кто ж его разберёт. Не молодой уже. По шагам слышно — тяжёлый. Не каждый день приходил. Чаще ближе к вечеру.
— Вы его видели?
— Со спины только. Пальто то ли серое, то ли коричневое — сейчас уже не скажу. И шарф на нём был. Обычный мужчина, ничего такого. Только тихий очень. Не хлопает, не топает. Будто всё время боится, что его заметят.
Лидия Павловна сузила глаза:
— А что случилось-то?
— В квартире кто-то был.
— Ну вот я тебе и говорю.
В её голосе даже мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но она тут же осеклась, заметив выражение Марининого лица.
— Ничего не пропало?
— Пока не поняла.
— Может, всё-таки в полицию?..
— Нет.
Слово сорвалось слишком резко. Марина и сама удивилась тому, как быстро ответила. Но сейчас мысль о том, чтобы звонить куда-то, поднимать шум, впускать в Оксанину жизнь чужих официальных людей, казалась ей не помощью, а почти предательством.
Лидия Павловна недовольно поджала губы.
— Оксана хоть знает?
— Я до неё не могу дозвониться.
— Ну конечно. Она же всегда такая. Всё молчит, всё сама в себе держит. А потом у неё по квартире какие-то мужчины ходят.
Марина ничего не сказала.
Соседка наклонилась ближе и заговорила ещё тише:
— А может, это отец её.
— Отец? — Марина подняла глаза.
— Ты разве не знала?
Марина медленно покачала головой.
— Я особо не лезла, — поспешила добавить Лидия Павловна. — Но мать её, царствие ей небесное, когда ещё жива была, частенько у меня на кухне сидела, чай пила, жаловалась. Там всё запутанно было. Отец Оксаны давно ушёл. Потом, кажется, снова появлялся. Потом опять исчез. А она его после этого будто вычеркнула.
Лидия Павловна вздохнула, и от неё повеяло жареным луком и чем-то сладким, только что испечённым.
— Но это я так, по старым разговорам. Может, и не он вовсе.
— Почему вы о нём подумали?
— Потому что чужой так себя не ведёт. Чужой бы рылся, шумел, хватал что попало. А этот приходит, как виноватый.
В квартиру Марина вернулась уже не так быстро, как выбежала. В голове стучала одна мысль: Оксана никогда не рассказывала ей об отце.
Хотя, если честно, Оксана вообще о многом не рассказывала.
На кухне всё осталось без изменений. Кружка. Яблоко. Сырая земля в горшке на подоконнике. И тишина — странная, почти домашняя, в которой чужое присутствие теперь уже не выглядело случайным.
Марина снова прошлась глазами по комнате, на этот раз гораздо внимательнее. На комоде лежала расчёска. У зеркала стоял флакон духов, которыми Оксана пользовалась редко, только по особым случаям. А возле батареи, почти в тени, на полу что-то зеленело.
Марина наклонилась и подняла заколку.
Алинину.
Она узнала её сразу. Простая пластиковая заколка-дуга, с одним сломанным зубчиком. Алина носила её прошлым летом, когда заезжала к матери и, кажется, впервые за очень долгое время осталась до вечера. Они тогда втроём пили чай, и Оксана почти улыбалась. Именно почти — потому что каждую фразу дочери встречала так, будто заранее ждала в ней скрытого укола.
Эта заколка не могла оказаться здесь просто так.
Марина покрутила её в пальцах, и впервые за весь вечер в голове сложилась хоть какая-то понятная версия. Может быть, всё не настолько страшно. Может, в отсутствие матери сюда приходит Алина. Может, ключ ей даёт кто-то ещё, а может, у неё с давних пор осталась своя копия. Возможно, она просто не хочет ничего объяснять. Молодые ведь умеют жить где-то посередине между обидой и привязанностью, так и не решаясь окончательно выбрать ни одно, ни другое.
От этой мысли внутри немного отпустило.
Да, в квартире кто-то был. Но если это дочь, а не посторонний человек, тогда многое можно понять. Не одобрить, не назвать нормальным, но понять. Пришла, вымыла руки, налила чай, заглянула в старые вещи, посидела на диване и ушла. Может, искала фотографии. Может, вспоминала своё детство. А может, ей просто хотелось побыть здесь без матери, потому что рядом с Оксаной она всё время словно забывала, как правильно дышать.
Марина даже чуть усмехнулась одним уголком губ. В этом было что-то очень девчоночье: забыть заколку, оставить недоеденное яблоко, написать на шкафу «прости».
Хотя нет.
Слово на дверце не было Алининым. Слишком тяжёлое. Слишком взрослое. В нём не чувствовалось юности.
Едва возникшее облегчение снова начало рассыпаться.
Марина сняла с верхней полки коробку с фотографиями и открыла крышку. Старые снимки пахли пылью, картоном и той сладковатой затхлостью, которая появляется у вещей, слишком долго пролежавших в закрытом месте. На верхней фотографии Оксана была совсем молодой — в белой кофточке с коротким рукавом. Рядом с ней стояла женщина с напряжённой, будто вымученной улыбкой. На другом, выцветшем снимке, сидел мужчина с крупными кистями и слегка ссутуленными плечами. Лицо расплывалось, детали почти стерлись, но в его руках, лежавших на коленях, было что-то странно знакомое. Марине показалось, будто она уже где-то видела эти руки.
И тут она вспомнила шарф.
Не руки, конечно. Но в памяти вдруг всё соединилось: немолодой мужчина, осторожный, бесшумный, виноватый. Человек, который чувствовал себя чужим в доме, когда-то, возможно, бывшем его домом.
На самом дне коробки обнаружился листок, сложенный пополам.
Марина развернула его. Почерк был Оксанин.
«Не приходи, если снова не можешь сказать прямо».
Одна строка. Ни даты, ни имени, ни обращения.
То хрупкое облегчение, за которое она успела ухватиться, лопнуло так резко, что Марина опустилась на край дивана.
Значит, соседка ничего не выдумала. Это был не случайный визит. И не одна только Алина.
Кто-то действительно сюда приходил. А Оксана то ли ждала этого человека, то ли не ждала, то ли пыталась отгородиться от него уже так давно, что сама перестала понимать, чего хочет на самом деле.
Телефон в её руке снова завибрировал.
Это была не Оксана.
На экране высветилось имя консьержа — Игорь.
