Пожилая нянечка после этих слов замолчала, затем неловко зашуршала в своей потертой сумке и, отыскав среди мелочей нужный конверт, вынула небольшую фотографию. Екатерина приняла снимок почти не чувствующими пальцами — ладонь предательски дрожала, будто в ней оказался не кусочек фотобумаги, а доказательство, способное перевернуть всю ее жизнь.
На несколько секунд окружающее будто исчезло. Ни шороха листвы, ни голосов за дверью, ни самой Светланы Николаевны рядом — ничего. С фотографии на нее смотрел Кирилл. Ее младший сын, живой, родной, любимый. Только мальчик на снимке был чуть старше, чем тот Кирилл, которого она знала, в круглых очках с тонкой металлической оправой, с более серьезным, почти взрослым выражением лица.
Наваждение рассеялось быстро — всего через мгновение. И тогда Екатерина увидела уже не сходство-призрак, а то, от чего у нее похолодела спина. Ошибки быть не могло. В мальчике проступала та же кровь, та же кривцовская линия: крупноватый прямой нос, словно унаследованный от Сергея, мягкие полные губы, знакомый изгиб подбородка. В его лице читалась их семья, их порода, их род. И только глаза были не оттуда. Большие, темные, с влажным блеском, слишком внимательные для ребенка, они смотрели на мир так же, как когда-то смотрела сама Екатерина.
— У него что-то с глазами? — спросила она, и голос сорвался, став глухим, почти чужим.
— Ничего страшного, — тихо ответила Светлана Николаевна, не сводя с нее внимательного взгляда. — Очки носит, да. Но это не беда. Самое ценное в этом ребенке не зрение, а душа. Он удивительно добрый, ласковый, светлый. И умный не по годам, поверьте мне. Я знаю, вы теперь не остановитесь. Вы сделаете невозможное, лишь бы вернуть его туда, где он должен был быть с рождения. Только умоляю вас об одном: придумайте любую историю, как вы о нем узнали. Случайность, знакомые, что угодно. Но мое имя нигде не должно прозвучать. Если руководство выяснит, что я брала архивные бумаги и вынесла сведения, меня в тот же день уволят с позором.
— Можно… я оставлю снимок у себя? — еле слышно спросила Екатерина.
— Конечно. Он вам понадобится. Разговор с родными будет тяжелым. Пусть хотя бы эта фотография поможет вам не отступить.
— Спасибо, — выдохнула Екатерина. — Я еще не могу вместить это в голове. Разум отказывается принимать такое. Но внутри… каждой клеткой я знаю: Иван мой. Это мой сын.
Они простились сдержанно, почти сухо. Обнимать друг друга было бы слишком опасно — обе понимали, насколько хрупким стал этот момент. Екатерина вышла на осеннюю аллею и пошла медленно, машинально, крепко сжимая фотографию во влажной ладони. Листья шуршали под каблуками, но она их не слышала.
Что все это значило? Кто имел право так чудовищно распорядиться ее жизнью? Кто посмел вырвать новорожденного первенца из материнских рук и перечеркнуть судьбу всей семьи? Ведь все могло быть иначе. Не было бы тех бесконечных ночей, когда она, уткнувшись лицом в подушку, зажимала рот полотенцем, чтобы не разбудить дом своим рыданием. Не было бы этой липкой пустоты под сердцем, от которой становилось больно каждый раз, когда навстречу попадалась женщина с коляской. Не было бы чувства, будто у нее вырезали часть души и заставили жить дальше, делая вид, что рана затянулась.
Получалось, пока она сходила с ума от горя в пустых комнатах, ее ребенок был жив. Он дышал. Плакал. Мерз. Хотел есть. Ждал рук, которые должны были принадлежать ей. Кто-то чужой пеленал ее сына, кто-то чужой качал его, прижимал к груди, слышал его первый смех. А она в это время оплакивала его как умершего.
Почему? За что ей вынесли такой приговор? Кто переписал историю ее семьи и заставил ее столько лет верить в страшную ложь?
Сергей? Одна только мысль об этом заставила ее остановиться. Внутри все содрогнулось. Нет. Только не он. Муж обожал Кирилла до безумия, да и тогда, после трагедии, сам почернел от боли, постарел на глазах. Не мог он… Не мог.
Тогда кто? Свекровь?
Екатерина сжала фотографию так сильно, что край больно впился в кожу. Но обвинять без доказательств было нельзя. Ей нужны были факты. Последняя уверенность. Не догадки, не материнское чувство, а то, что невозможно будет опровергнуть. Она резко развернулась на месте и быстрым шагом направилась к трамвайной остановке.
Через час Екатерина уже стояла у массивной чугунной ограды детского дома. Со стороны она выглядела как случайная прохожая: медленно шла вдоль забора, будто просто решила прогуляться, но взгляд ее жадно обшаривал двор. На площадке шумели дети. Кто-то бегал, кто-то толкался возле качелей, кто-то возился у песочницы.
Ивана она заметила сразу — по круглым очкам. Мальчик сидел немного в стороне от остальных, на корточках возле деревянного бортика песочницы, и сосредоточенно рассматривал старую потрепанную книжку с картинками. Он не участвовал в общей суете, словно мир вокруг был слишком громким для него.
У Екатерины сердце сначала сорвалось с места, потом словно поднялось к самому горлу, мешая вдохнуть. Это был он. Ее ребенок. Ее плоть и кровь. Еще утром она не знала, что где-то рядом живет этот мальчик, а теперь была готова на безумие, на преступление, на что угодно, лишь бы забрать его отсюда и больше никогда не отпускать.
— Иван Кривцов! Опять от всех спрятался? Немедленно иди играть с ребятами! — резкий голос воспитательницы разорвал этот странный, почти священный миг.
Мальчик вздрогнул, быстро сунул книжку за пояс штанишек и послушно побрел к остальным детям. И именно тогда Екатерина поняла, как ей нужно действовать. Прятаться больше нельзя.
Она расправила плечи, пересекла двор уверенным шагом, открыла тяжелую калитку и направилась к главному входу. Кабинет администрации нашелся без труда: табличка на двери приемной указывала нужное место.
— Добрый день, — произнесла Екатерина так ясно и твердо, что сама удивилась собственному голосу. — Со мной только что случилась странная история. Я проходила мимо вашего забора и услышала, как воспитательница зовет мальчика: «Кривцов». Иван Кривцов. Меня будто током ударило. Понимаете, фамилия редкая, и я почему-то решила, что это не случайность. Может быть, знак. Поэтому зашла узнать о ребенке.
За столом сидела женщина с усталым лицом и химической завивкой. Она подняла на посетительницу тяжелые, невыспавшиеся глаза и нахмурилась.
— Простите, а кто вы такая? Мы знакомы? С каким вопросом вы пришли?
— Меня зовут Екатерина Павловна Кривцова, — спокойно ответила она. — И раз у нас с мальчиком одна фамилия, я подумала… Если когда-нибудь речь зайдет об усыновлении, ребенку ведь легче принять новую семью, если окажется, что между ним и этой семьей есть хотя бы формальная, пусть дальняя, но связь.
— Во-первых, дорогая моя, решения об опеке принимают органы социальной защиты, а не люди, случайно услышавшие фамилию за забором, — холодно сказала директриса. — Во-вторых, по Ивану Кривцову уже почти готов пакет документов. Есть очень приличная, обеспеченная пара, они давно занимаются оформлением. Осталась последняя справка.
— И все же, Татьяна Андреевна, прошу вас, уделите мне десять минут, — не отступила Екатерина. — Расскажите хотя бы немного о мальчике. Какой он? Откуда? Может, это действительно простое совпадение. Но фамилия Кривцовы не такая уж распространенная, да еще и старинная. Вдруг он приходится нашей семье каким-нибудь дальним племянником?
Директриса неожиданно усмехнулась, и выражение ее лица немного смягчилось.
— Да, фамилия в городе была известная. Владимир Павлович Кривцов — такого человека многие помнят. Заводом руководил, фигура была заметная. На похороны, помнится, чуть ли не весь город пришел, венков было не счесть. Хозяйственник старой закалки, таких теперь днем с огнем не найдешь. Царствие ему небесное. А вы, значит… кем ему приходитесь?
— Он был моим свекром, — тихо сказала Екатерина.
Татьяна Андреевна чуть внимательнее посмотрела на нее и, помедлив, произнесла:
— Но насчет кровного родства с этим мальчиком я бы на вашем месте пока не спешила делать выводы.
