Именно она каждые двадцать минут склонялась к матери и негромко спрашивала:
— Мам, тебе воздуха хватает? Может, выйдем на пару минут?
Но фраза Дмитрия прозвучала эффектно. Красиво, уверенно, на публику.
Гости тут же одобрительно закивали, словно услышали нечто очень правильное.
— Вот это сын, — протянула тётя Галина. — Настоящий хозяин, всё под контролем.
Полина, сидевшая рядом со Светланой, чуть наклонилась к матери и едва слышно прошептала:
— Мам, у меня уже глаз дёргается.
— Терпи.
— Я терплю. Просто глаз, кажется, со мной не согласен.
Светлана почти улыбнулась, но сдержалась.
Следующим поднялся Вадим, двоюродный брат Валентины Сергеевны. Он уже заметно расслабился после третьего бокала и говорил с той торжественной развязностью, которая появляется у людей, уверенных, что сейчас они произнесут мудрость.
— Валентина, — начал он, слегка покачнувшись, — тебе с детьми повезло. Но особенно, конечно, с Дмитрием. Не каждый мужчина после развода к матери возвращается. Другой бы по женщинам побежал, по компаниям, а этот — к маме. Рядом. Заботится.
Светлана на секунду прикрыла глаза.
Это уже выходило за пределы даже той странной семейной логики, к которой она давно привыкла.
Получалось, что взрослый мужчина, который после развода поселился у матери, не платил за жильё, ел приготовленное ею и регулярно пользовался её деньгами, теперь представлялся чуть ли не образцом сыновней добродетели.
Дмитрий смущённо улыбался.
Но смущался он ровно настолько, чтобы все присутствующие успели заметить его скромность.
— Ну что вы, — мягко произнёс он. — Мама у нас одна. Кто о ней позаботится, если не я?
Светлана молча потянулась к стакану с водой.
Полина снова придвинулась ближе:
— Мам, можно я выйду? Потому что если останусь, я сейчас что-нибудь скажу.
— Иди.
Дочь поднялась и быстро ушла в коридор.
Светлана хотела было пойти следом, но в этот момент поймала взгляд Валентины Сергеевны.
В глазах матери было что-то такое, от чего Светлана сразу перестала думать о Полине.
Это была не радость. И даже не обычная усталость пожилого человека на шумном празднике.
Это был стыд.
Светлана впервые за весь вечер посмотрела на мать по-настоящему внимательно. Валентина Сергеевна держалась прямо, улыбалась гостям, благодарно кивала после тостов, но пальцы её мелко подрагивали на тонкой ножке бокала. И каждый новый комплимент Дмитрию будто не согревал её, а, наоборот, заставлял становиться всё меньше, тише, незаметнее.
Светлана нахмурилась.
Неужели мать всё понимала?
Конечно, понимала.
Она же не была ни глупой, ни слепой.
Просто молчала. Точно так же, как молчала сама Светлана.
Только причины у них были разные.
Светлана молчала, чтобы не выставлять мать в неловком свете.
А мать молчала, чтобы не выставлять сына.
Ближе к середине вечера в зале приглушили свет и включили музыку. На экране пошли фотографии: молодая Валентина Сергеевна с мужем у моря, маленькие Светлана и Дмитрий возле новогодней ёлки, школьные линейки, дачные снимки, свадьбы, внучки, семейные застолья за длинными столами.
На одном кадре Дмитрию было лет пять. Он сидел у матери на коленях, крепко прижимал к себе игрушечный грузовик и смеялся во весь рот.
Валентина Сергеевна смотрела на экран и плакала.
Светлана подошла к ней и осторожно положила ладонь на плечо.
— Мам, ты как?
— Нормально, дочка.
— Устала?
— Чуть-чуть.
— Может, после торта поедем домой?
— Нет, — тихо ответила Валентина Сергеевна. — Я ещё тост хочу сказать.
— Ты?
— Я.
Светлана удивилась.
Мать никогда не любила выступать перед людьми. Обычно она заранее просила, чтобы её не заставляли говорить в микрофон, краснела, сбивалась, начинала путать слова и отмахивалась:
— Только меня не трогайте, я всё равно ничего путного не скажу.
А тут попросилась сама.
Когда вынесли торт, гости снова оживились. Защелкали телефоны, кто-то захлопал, кто-то стал подсказывать, откуда лучше фотографировать. Свечи в форме цифры «70» Валентина Сергеевна задула не сразу, и зал весело засмеялся.
Дмитрий тут же обнял её за плечи и громко, чтобы всем было слышно, произнёс:
— Мам, живи долго. Мы тебя не оставим.
Светлана заметила, как мать вздрогнула.
Не от умиления.
От этих слов.
Потом Валентина Сергеевна попросила микрофон.
В зале постепенно стихли разговоры.
— Дорогие мои, — начала она. Голос у неё слегка дрожал, но говорила она отчётливо. — Спасибо вам, что пришли. Мне очень приятно видеть сегодня всех за этим столом. Семьдесят лет — это уже, конечно, серьёзно. Девочкой себя не назовёшь.
Гости улыбнулись.
— Сегодня прозвучало много хороших слов о моих детях. Спасибо вам. Для матери всегда дорого, когда хвалят и сына, и дочь.
Дмитрий заметно выпрямился, расправив плечи.
Светлана тоже невольно села ровнее.
— Про Диму сегодня сказали многое, — продолжила Валентина Сергеевна. — Что он рядом со мной. Это правда. Он действительно рядом.
Она замолчала на несколько секунд.
Дмитрий улыбнулся и даже приподнял бокал, будто уже принимал очередную порцию благодарности.
Но мать ещё не закончила.
— А я хочу сказать спасибо Светлане.
Светлана застыла.
— Мам…
— Не перебивай, дочка, — спокойно сказала Валентина Сергеевна. — Я редко решаюсь говорить вслух. Но сегодня хочу.
В зале стало ещё тише.
— Светлана в последние годы делает для меня очень много. Она возит меня по врачам. Покупает лекарства, даже когда я упрямлюсь и говорю, что ничего не нужно. Она всё равно покупает. Она устроила этот праздник. Она занимается моими справками, льготами, квитанциями. Она приезжает, когда я болею, даже если сама после работы едва держится на ногах.
У Светланы вдруг защипало в горле.
Слёзы подступили не от похвалы.
А от того, что мать наконец произнесла это при всех.
— И ещё, — Валентина Сергеевна повернула голову к дочери, — я хочу поблагодарить её за то, что она ни разу не опозорила брата перед людьми.
Тишина стала такой плотной, что в углу отчётливо щёлкнул холодильник с напитками.
Дмитрий медленно опустил бокал.
Тётя Галина перестала улыбаться.
Светлана побледнела.
— Мам, не надо.
— Надо, — ответила Валентина Сергеевна.
И теперь её голос уже не дрожал.
— Сегодня все говорили, какой Дмитрий заботливый сын. Он мой ребёнок, и я его люблю. Но правда в том, что он живёт не просто рядом со мной. Он живёт за мой счёт. Коммунальные платежи оплачиваю я. Продукты покупаю я. Его кредиты закрывала я. На машину деньги давала я. С долгами ему помогала тоже я. А когда мне самой понадобилось лечение, Светлана добавляла недостающее, потому что мои деньги уходили не только на меня.
Дмитрий покраснел.
Сначала красные пятна выступили на шее, потом потемнело всё лицо.
— Мам, ты что? — тихо, почти шипя, произнёс он. — Зачем ты это сейчас…
— Затем, что я устала от красивого молчания.
Никто не понимал, куда девать глаза.
Соседка Лариса Николаевна уставилась в свою тарелку. Вадим вдруг с большим интересом принялся разглядывать салфетку. Тётя Галина открыла рот, потом закрыла, потом всё-таки сказала:
— Валентина, ну ведь праздник же…
— Вот именно, Галина. Это мой праздник. И на своём празднике я хочу сказать правду.
Светлана сидела, не двигаясь.
Ей хотелось остановить мать. Защитить её от этой неловкости. Быстро спрятать всё обратно — под белую скатерть, под тарелки с салатами, под привычное семейное правило: не выноси сор из избы.
Но другая часть её — взрослая, вымотанная и наконец честная — впервые не хотела вскакивать и закрывать Дмитрия собой.
Сколько можно?
Сколько лет подряд можно молчать только ради того, чтобы взрослому мужчине было удобно казаться лучше, чем он есть на самом деле?
Валентина Сергеевна продолжала:
— Светлана много раз могла рассказать вам всё. Когда вы восхищались Дмитрием. Когда спрашивали, почему она так редко появляется у матери.