Кто-то принес суп, кто-то — пелёнки. — Выдержишь, девочка, — сказала баба Клава, самая старшая в Радомышле. — Не первая ты, не последняя.
А ночью я осталась одна.
Дети крепко спали.
В доме царила такая тишина, что я слышала, как кровь пульсирует в висках.
На столе лежали четыре свидетельства о рождении.
Четыре имени.
Я не пустила слёз.
Они застыли глубоко внутри.
Вместо них во мне возникла решимость — стойкая, словно скала.
Я позвонила Отцу.
Три гудка. — Отец, — сказала я. — Он ушёл.
Пауза.
Тяжёлое дыхание. — Приеду завтра, — просто произнёс он.
В ту ночь я дала себе клятву.
Смотря на их крошечные тела, на сжатые в кулачки пальчики, на полуоткрытые ротики во сне. — Я справлюсь, — прошептала я. — Ради вас.
Ради того чувства, которое возникло, когда впервые услышала ваши голоса.
Вы — вся боль мира.
Утром подъехал Отец.
Высокий, седой, с глазами цвета выцветшего неба.
Он посмотрел на внуков.
Положил на стол все деньги, что были. — Чай будешь? — спросила я. — Буду, — кивнул он. — А потом дострою ещё одну комнату.
Зимой с четырьмя будет тесновато.
Так начался наш путь.
Без Алексея.
Без жалости к себе.
С любовью, которая цвела, как яблоня за окном — упорно, несмотря ни на что.
Детство моих четверых текло, словно река — порой бурно, порой спокойно, но всегда наполняя берега жизнью.
Отцовский дом на окраине Радомышля стал нашим укрытием. — Детям не годится расти без бабушкиных сказок, — сказала моя мама, обнимая каждого.
Дети росли, подобно подсолнухам — все в разные стороны, но к одному солнцу.
Оксана — изящная, мечтательная, с серыми глазами, умела видеть красоту в каждом мгновении.
Игорь — крепыш, серьёзный мальчик, весь в деда, уже в пять лет помогал колоть лучину для растопки.
Светлана — самая спокойная, всегда с книгой, строила домики для муравьёв.
Владимир — непоседливый фантазёр, с постоянно содранными коленками.
Наш двор наполняли голоса с раннего утра до позднего вечера.
То, что раньше казалось невозможным, стало обыденностью.
Я научилась готовить на печи, держа младенца на руках.
Научилась штопать одежду при тусклом свете, когда все уже спали.
Научилась растягивать финансы, словно тесто для пирогов — тонко, но так, чтобы всем хватило.
Мой Отец — дед Иван для детей — стал их неформальным защитником.
Он никогда не нянчился и не льстил, но всегда был рядом.
Молчаливый, основательный, словно могучий дуб у реки. — Пойдёмте, орлята, — говорил он по субботам, собирая внуков.
Он водил их в лес, на рыбалку, в поле — учить житейской мудрости.
Однажды вечером они вернулись, перемазанные глиной и увешанные ветками. — Что это? — спросила я, встречая их у калитки. — Корни, мама, — серьёзно ответил Игорь. — Отец говорит, надо пустить крепкие корни.
Тогда никакая буря не страшна.
Поэтому мы обмазались землёй.
Позже они посадили яблоневый ряд вдоль дороги к дому.
Четыре молодых деревца — для каждого своё.
