— Мам, ты это правда сейчас сказала? — у Даниила сорвался голос, и он тут же попытался сделать вид, что ничего не произошло.
Он замер на пороге: в одной руке — пакет из «АТБ», в другой — телефон. Солнце светило ему прямо в спину, из-за чего фигура казалась крупнее и увереннее, чем была на самом деле. Двадцать лет. Тонкий, чуть сгорбленный, с жалобно приподнятыми бровями — в молодости Андрей выглядел почти так же. Разница была только в том, что его отец в эти годы уже дымил «Примой» и цедил ругань сквозь зубы, а Даниил всё ещё напоминал растерянного мальчишку, которому стыдно попросить поддержки.
— Совершенно серьёзно, — отрезала Ирина, даже не подняв глаз от кофемолки. — Ты слов не понимаешь?
— То есть ты оставляешь меня одного с двумя…
— Я тебя не оставляю, — перебила она резче, чем хотела, и сразу заставила себя говорить тише. Кофемолка завыла, проглотив часть фразы. — У тебя есть квартира. Есть жена. Есть дети. Ты отец, Даниил. Вот и живи как отец.
Ирина заранее знала, что он произнесёт дальше. Она слышала это ещё до слов — в паузе, в его коротком вдохе, слишком резком, почти детском, как перед слезами. Так бывало каждый раз, когда разговор упирался в одно и то же место. И каждый раз у неё внутри что-то болезненно сжималось, а потом мгновенно каменело.
Даниил, конечно, не заплакал. Только выдохнул, будто проглотил лишнее слово, молча кивнул, поставил пакет на табурет и вышел. Дверь за ним хлопнула не со злостью, а как-то неуверенно, растерянно — словно он и сам не понимал, как надо уходить, когда тебе отказывает родная мать.
Ирина налила себе кофе и долго смотрела в чашку. Молоко закрутилось светлой воронкой. Ей был сорок один. Когда-то она радовалась, если ей давали меньше лет, а теперь возраст стал просто сухой цифрой, отметкой без радости и без трагедии. Кожа держалась хорошо, спина болела не от старости, а от смен в парикмахерской и вечерних маникюров на дому. Волосы — окрашены, руки — крепкие, голова — трезвая. И именно это она считала главным.
Ум, как она сама про себя говорила, пришёл с опозданием. В двадцать два Ирина родила Даниила не потому, что так было задумано, а потому что Андрей смотрел на неё так, будто кроме неё в мире никого не существует. Ей хотелось своего — тёплого, живого, настоящего. Хотелось прогулок у воды, мороженого в бумажном стаканчике, смеха без причины. Вместо этого начались колики, ночи без сна и мёртвая тишина в три часа утра, когда все вокруг спят, а ты качаешь на руках тяжёлого, горячего младенца и понимаешь: впереди ещё двадцать лет, и, возможно, все они будут такими же.
Андрей уехал на заработки, когда Даниилу исполнилось три месяца. Вернулся он уже другим: не злым, не жестоким, но таким, будто прежнего человека в нём почти не осталось.