Я выслушала его, но не стала сразу делать вид, будто всё забыто. Прощение — не бумажка, которую можно выписать по требованию и вручить в тот же день. Оно либо вырастает из поступков, либо так и не появляется.
Марина, в отличие от Дмитрия, успокаиваться не собиралась. Сначала она забрасывала меня сообщениями. Я оставляла их без ответа. Потом пошли звонки с чужих номеров — я молча отправляла их в блок. А затем в семейном чате, где сидели какие-то двоюродные тётки, братья и прочая родня Дмитрия, она выложила огромный обвинительный текст о том, как я якобы «выгнала ребёнка на лестничную площадку».
Я ответила один раз. Коротко и без эмоций:
«Марина приехала ко мне с вещами без моего согласия. В моей квартире она сказала беременной женщине, что таким, как я, нельзя рожать детей. Полицию я вызвала только после того, как она отказалась уйти. Документы на квартиру были показаны. Больше эту тему обсуждать не намерена».
После этого чат заметно притих. Кто-то вообще перестал писать, будто разговор сам собой закончился. Несколько человек написали мне отдельно: одни осторожно выразили поддержку, другие начали советовать «не доводить до скандала». Я никому ничего повторно не объясняла. Взрослый человек, если хочет услышать, понимает с первого раза.
Дней через десять Марина появилась снова.
Я увидела её через глазок. На этот раз она была одна, без Ильи. В руках — только телефон. Лицо злое, собранное, волосы кое-как стянуты назад. Она нажимала на звонок коротко и резко, словно не звонила, а пыталась продавить кнопку пальцем.
Дмитрия дома не было.
Дверь я открывать не стала.
— Екатерина, я знаю, что ты внутри! — выкрикнула она с площадки. — Открывай, надо поговорить!
Я подошла ближе, но даже не коснулась замка.
— Марина, уходите.
— Мне нужно забрать свои вещи!
— Здесь нет ваших вещей.
— Есть! Я тогда оставила сумку в прихожей.
Она врала. При полиции она унесла все свои сумки. После их ухода я специально обошла коридор и гостиную, проверила каждый угол.
— Ничего вашего у нас не осталось.
— Украла, что ли?
Я спокойно взяла телефон, включила видеозапись и направила камеру на дверь изнутри.
— Скажите это ещё раз, погромче. Вы сейчас обвиняете меня в краже?
За дверью сразу наступила тишина.
А потом Марина с силой хлопнула ладонью по полотну.
— Это из-за тебя Дима от нас отвернулся!
— Дмитрий взрослый мужчина. За свои решения он отвечает сам.
— Ты его ребёнком к себе привязала!
Я не удержалась и коротко рассмеялась. Не потому что было смешно, а потому что абсурд уже перешёл все границы.
— Марина, вы бы определились. Сначала вы говорили, что мне нельзя иметь детей, теперь утверждаете, что ребёнок — это способ кого-то удержать. Выберите хотя бы одну версию.
— Открой дверь!
— Нет.
Она ещё какое-то время стояла на площадке, бросала через дверь гадости, пыталась вывести меня из себя, но в конце концов ушла. Я сохранила запись и отправила Дмитрию.
Он приехал примерно через час. Влетел в квартиру бледный, с пятнами у скул, будто всю дорогу сдерживал злость.
— Она приходила?
— Да.
— Почему ты сразу мне не позвонила?
— Потому что справилась сама.
Он молча включил видео. Несколько раз перемотал назад тот фрагмент, где Марина кричала про ребёнка.
— Я сейчас к ней поеду.
— Зачем?
— Поговорю.
— Дмитрий, ваши разговоры почему-то заканчиваются тем, что люди приезжают ко мне с чемоданами.
Он уже стоял у двери, но после моих слов замер.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего не предлагать. Надо не обсуждать, а обозначать. Напиши ей прямо: если она ещё раз придёт без приглашения, я снова вызову полицию. И отдельно напиши, что оскорбления в мой адрес и в адрес нашего ребёнка ты не принимаешь.
Он достал телефон и написал. При мне. Сам, без моих подсказок.
Ответ от Марины пришёл почти мгновенно: «Ну всё, значит, она победила».
Дмитрий долго смотрел на экран. Потом набрал: «Это не соревнование. Ты оскорбила мою жену и моего ребёнка. Я больше этого не позволю».
Я прочитала эти слова и впервые за последние дни почувствовала не облегчение даже, а осторожную паузу внутри. Как будто где-то приоткрыли маленькую форточку. Не настежь, нет. Но воздуха стало чуть больше.
Только на этом история не закончилась.
Спустя месяц, когда я уже встала на учёт и начала привыкать к утренней слабости, Дмитрий пришёл домой необычно тихим. Разулся, вымыл руки, прошёл на кухню и сел напротив меня.
— Марина подала заявление на перевод Ильи в школу нашего района.
Я медленно отложила телефон.
— С какой целью?
— Говорит, нашла комнату неподалёку.
— Комнату?
— Да.
— Где именно?
Он назвал адрес. Дом находился через двор от нашего.
Я усмехнулась.
— Вот это совпадение. Просто чудо.
Дмитрий устало потёр переносицу.
— Я правда не знал.
— Верю.
И я действительно верила. Он выглядел не виноватым, а выжатым до предела. Марина просто сменила тактику. Если не получилось зайти в нашу квартиру напрямую, можно было поселиться рядом, постоянно создавать «срочные» ситуации, приводить Илью, просить о помощи и постепенно превращать нашу жизнь в продолжение своих бесконечных проблем.
— И что ты собираешься делать? — спросила я.
Он поднял на меня глаза.
— Я уже сказал ей: Илью из школы я забирать не буду, сидеть с ним без предварительной договорённости тоже. Ключей у неё не будет.
— Хорошо.
— Но если вдруг что-то срочное…
Я посмотрела на него пристально.
— Дмитрий.
Он осёкся и через секунду кивнул.
— Понял. Срочное — это больница, пожар или угроза жизни. А не «мне надо по делам».
Марина и правда сняла комнату в соседнем доме. Через неделю я столкнулась с ней у магазина. Она стояла с Ильёй возле кассы, перекладывала покупки на ленте и делала вид, будто меня не замечает. Первым меня увидел мальчик.
— Мам, тётя Екатерина.
Марина резко обернулась. Её взгляд тут же скользнул к моему животу, хотя под свободным пальто ещё почти ничего не было видно.
— Смотри, какая важная пошла, — бросила она сыну.
Я взяла корзину и спокойно прошла к соседней кассе.
— Марина, при ребёнке лучше говорить о взрослых без этого тона.
Она фыркнула.
— Не учи меня, как воспитывать сына.
— Я и не собиралась. У меня впереди будет собственный опыт.
Лицо у неё дёрнулось. Было видно, что она хочет сказать что-то резкое, но вокруг стояли люди. При свидетелях Марина становилась гораздо осторожнее. Её территория — кухни, прихожие, семейные переписки, где можно давить родством, жалостью и скандалом. В обычном магазине она выглядела не жертвой, а просто грубой женщиной, цепляющейся к беременной.
Дома я рассказала об этом Дмитрию. Он выслушал молча, а потом сказал:
— Если она начнёт втягивать Илью, я с ним поговорю.
— Не надо превращать ребёнка в участника переговоров. Просто держи границы с Мариной.
Он кивнул.
Недели шли одна за другой. Наши отношения с Дмитрием не стали прежними. Наверное, прежними они уже и не могли стать. Но в них появилось то, чего раньше почти не было, — прямота. Он перестал обещать что-то за моей спиной. Не раздавал ключи. Не говорил мне: «Потерпи». Если звонила Ольга Сергеевна с очередной просьбой, он сначала обсуждал со мной, касается ли это нашей семьи. И чаще всего оказывалось, что не касается.
Ольга Сергеевна обиделась и перестала приезжать. Я по этому поводу не страдала. Дмитрий ездил к ней сам, помогал, когда помощь была действительно нужна. На меня её просьбы больше не перекладывались.
На пятом месяце я занялась детской комнатой. Без суеты, понемногу. Купила комод, кроватку, несколько мягких пледов. Дмитрий сам собирал мебель. Получалось не идеально: пару раз он перепутал крепления, долго хмурился над инструкцией, сверял детали, раскладывал шурупы по кучкам. Но он никого не позвал — ни мать, ни сестру. Сидел на полу, разбирался и в итоге справился.
Когда кроватка наконец была собрана, он долго стоял рядом и смотрел на неё.
— Красиво вышло.
Я тоже посмотрела.
— Да.
Он провёл пальцами по бортику.
— Я тогда правда испугался.
— Чего именно?
— Что ребёнок всё изменит. Что Марина обидится, мама начнёт давить, ты станешь чего-то требовать… Я, как идиот, пытался угодить всем сразу.
— Дмитрий, ребёнок и должен всё изменить. Просто не в том смысле, чтобы твоя сестра решала, кому появляться на свет.
Он опустил голову.
— Я понимаю.
В конце шестого месяца произошло то, что окончательно расставило всех по своим местам.
Это был пятничный вечер. Дмитрий задерживался у врача с Ольгой Сергеевной: у неё разболелось колено, и он отвёз её на обследование. Я была дома одна, стояла на кухне и нарезала фрукты, когда раздался звонок в дверь.
Я подошла к глазку и увидела Марину. Рядом с ней стоял Илья. А за их спинами — двое незнакомых мужчин с коробками.
В первые секунды я даже не поняла, что вижу. Потом Марина подняла лицо к двери и улыбнулась.
— Екатерина, открывай. Надо поговорить.
Я не стала открывать.
— Говорите так.
— Неудобно. Тут люди.
— Тем более.
Один из мужчин перемялся возле лифта и неловко спросил:
— Женщина, нам коробки куда нести? Вы же сказали, что квартира ваша.
Марина резко шикнула на него.
Я включила запись на телефоне.
— Марина, объясните, что происходит.
Она заметила, что я снимаю, и её лицо сразу перекосилось.
— Не изображай из себя непонятно кого. Я комнату освобождаю. Хозяйка ненормальная попалась. Пару дней поживём у вас, пока я найду что-то другое.
Я даже не удивилась. Именно к этому всё и шло.
— Нет.
— Екатерина, не позорься. Я с ребёнком.
— Вы с ребёнком и с грузчиками. Это разные ситуации.
— Дима знает.
— Сейчас уточним.
Я набрала мужа. Он ответил почти сразу.
— Катя, что-то случилось?
— Твоя сестра стоит у нашей двери с Ильёй, двумя мужчинами и коробками. Говорит, ты в курсе.
На том конце повисла короткая тишина. Потом Дмитрий произнёс так резко, что я невольно отодвинула телефон от уха:
— Не открывай. Я еду.
Марина услышала его голос.
— Ну конечно, не открывай! Боишься, что беременность уже не поможет?
Я второй раз вызвала полицию.
Теперь Марина уже не смеялась и не играла уверенную хозяйку положения. Она металась по площадке, кому-то звонила, ругалась с мужчинами, которые всё меньше хотели иметь отношение к чужому скандалу. Илья сел на одну из коробок и уткнулся в телефон. Мне было мучительно жаль мальчика, но дверь я не открыла.
Дмитрий приехал раньше полиции. Лифт был заставлен коробками, поэтому он поднялся по лестнице. Я смотрела в глазок и видела, как он остановился перед сестрой.
— Ты что устроила?
Марина тут же заговорила громко, почти на весь подъезд:
— А что мне делать? На улице ночевать? Ты мне брат или кто?
— Я месяц назад сказал тебе: к нам ты не переезжаешь.
— Это не к тебе нельзя, да? Это она не разрешает? Ты совсем под каблуком?
Дмитрий повернулся к грузчикам.
— Мужики, извините. Здесь никто ничего принимать не будет.
Один из них с явным облегчением поднял ладони.
— Нам бы оплату получить и уйти.
Марина вспыхнула.
— Дима!
— Плати сама, — сказал он. — Ты их вызвала.
Она шагнула к нему и ткнула пальцем ему в грудь.
— Ты предатель.
Дмитрий спокойно убрал её руку.
— Нет, Марин. Я муж. И будущий отец. Поздно, но я это понял.
Я стояла за дверью и чувствовала, как дрожат пальцы. Только это была уже не дрожь страха. Впервые Дмитрий сказал такие слова не мне на кухне, не после скандала и не шёпотом, а прямо ей в лицо, при свидетелях, перед её коробками и попыткой снова прорваться в нашу жизнь. Оставалось дождаться полиции.
