Потом Ольга произнесла тихо, но настолько чётко, что никому не осталось сомнений — разговор завершён: — Я предпочту быть одна, чем находиться среди людей, которые улыбаются и в то же время тайно готовят бумажки за моей спиной.
Дверь закрылась.
Тишина словно ударила в уши.
За окном скрипел снег, а на стекле выступала влага — от тепла батарей.
Ольга стояла посреди Прилук и смотрела на папку в руках, будто она весила килограмм десять.
Телефон почти сразу завибрировал.
Появилось сообщение от Андрея: «Завтра приеду с отцом.
Заберу своё.
И давай без сцен».
Ольга усмехнулась. — Без сцен… — произнесла она вслух в пустой квартире. — Поздно.
Через час позвонила Люда. — Ну? — коротко спросила она. — Живёшь? — Живу, — Ольга села на край дивана. — Они ушли.
Но, Люда… там такие бумажки… Они хотели… ну, в общем, не просто пожить. — Я и предполагала, — Люда фыркнула. — Слушай меня внимательно, Оль.
Не тяни.
Завтра консультация.
И замки поменяй. — Замки? — Ольга устало провела рукой по лбу. — Что, я в кино? — Нет, в жизни, Оль.
В нашей, родной.
Январской.
Слякотной.
Где все улыбаются, а потом — сюрприз.
Поменяй.
Ольга встала, подошла к прихожей, взглянула на дверь, на замок, на маленькую царапину у ручки — давно оставленную ещё бабушкой. — Ладно, — сказала она. — Поменяю. — И ни в коем случае не жалеешь его, — добавила Люда. — Он уже выбрал.
Ты просто поздно это поняла. — Я не жалею, — Ольга говорила, и сама не верила, насколько ровным был голос. — Я… словно очнулась.
На следующий день Андрей пришёл вместе с Сергеем Николаевичем.
Как и обещал — «без сцен».
Но сцена заключалась в том, как Сергей Николаевич, не снимая обуви, шагнул на коврик и сказал: — Мы быстро.
Илья, не тяни.
Ольга стояла у стены.
В руках держала пакет с вещами Андрея, которые собрала ночью: футболки, зарядные устройства, документы. — Вот, — сказала она. — Всё, что нашла.
Остальное у тебя.
Андрей взял пакет, заглянул внутрь. — Ты действительно решила всё, да? — Ты сама всё решила, когда отдал мои бумаги маме, — ответила Ольга. — Я лишь догнала события. — Оль, — Андрей понизил голос, — ты не понимаешь.
Они давят.
У них страх.
Они всю жизнь прожили в той хрущёвке.
Они хотят… ну… по-человечески. — По-человечески — это когда приходят и говорят: «Оль, нам плохо, можно ли пожить?» — Ольга встретилась с его взглядом. — А не когда привозят чемоданы и потом оформляют регистрацию.
Сергей Николаевич раздражённо покашлял: — Хватит морализировать.
Илья, пошли.
Андрей, уже на пороге, обернулся. — Ты правда считаешь, что я тебя предал? — Я ничего не думаю, Илья.
Я знаю, — сказала Ольга. — И знаешь, что самое неприятное?
Ты даже не считаешь это предательством.
Ты считаешь это «нормальным».
Андрей хотел что-то возразить — но промолчал.
Дверь закрылась.
В этот раз — без пафоса, без громкого хлопка.
Просто закрылась.
Через два дня Ольга сменила замки.
Мастер — хмурый мужчина в шапке — спросил: — Муж ругался? — Муж ушёл, — ответила Ольга. — Ну и правильно, — мастер пробормотал, словно обсуждая погоду. — Сейчас люди такие: улыбаются, а потом — хоп.
Ладно, проверяй.
Вечером Ольга расставила мебель заново, так, как ей хотелось.
Не потому, что «надо», а потому, что хочется дышать.
На кухне она выбросила свекровины пачки дешёвого чая, который та успела купить «по акции», и заварила себе нормальный — крепкий, чуть горьковатый.
Телефон снова завибрировал.
Андрей написал длинное сообщение, впервые длинное: о том, что «она жестокая», что «родители плачут», что «он не ожидал», что «всё можно было решить иначе».
Ольга прочитала и ответила коротко: — «Можно было по-другому.
Но ты выбрал так».
И всё.
Позже пришло ещё одно сообщение, уже поздно ночью: — «Я думал, ты проглотишь.
Прости».
Ольга долго смотрела на экран.
И вдруг в голове всё стало ясно: он не просит прощения за свои поступки.
Он просит прощения за то, что не получилось.
Она набрала ответ.
Стерла.
Набрала снова.
И отправила только одно: — «Я не буду твоей привычкой».
Утром она проснулась рано, словно кто-то внутри сказал: «Вставай».
На улице стоял тот самый январь: серый, мокрый, честный.
Она сварила кофе так, как любит.
Открыла окно на щёлочку — холод ударил в лицо и отрезвил лучше любого разговора. — Ну что, Оль, — сказала она вслух, — живём дальше.
И это «дальше» не звучало ни страшно, ни сладко.
Оно звучало нормально.
По-настоящему.
Как жизнь без чужих чемоданов в прихожей и без улыбок, за которыми скрываются папки с печатями.
Конец.
