Её мир вращался вокруг самой себя: её внешности, собственных ощущений и удобства.
Разговоры с Еленой, какими бы острыми они ни были, по крайней мере представляли собой диалог, пусть и в форме спора.
С Татьяной же по-настоящему поговорить не удавалось.
Она вела монолог, насыщенный «я», «мне», «меня», а он оставался лишь благодарным слушателем и исполнителем её желаний.
Однажды в пятницу вечером, после особенно изнурительной недели, он пришёл домой с букетом дорогих пионов, которые она любила.
Он надеялся, что они просто поужинают, посмотрят фильм, он обнимет её, и этот тактильный контакт, эта близость снимут накопившееся напряжение.
Татьяна приняла цветы с привычной лёгкой улыбкой, поставила их в вазу, сделала несколько снимков для соцсетей и, обернувшись к нему, сказала: — О, кстати, я забронировала столик в новом ресторане на набережной.
Там безумно дорого, но говорят, интерьер — просто космос.
Тебе нужно будет надеть тот голубой галстук, он отлично смотрится в инстаграм-сторис.
И, пожалуйста, побрейся перед выходом.
Игорь опустился на стул, глядя на её идеальную фигуру, и вспомнил, как Елена иногда по пятницам жарила целую сковороду картошки с грибами, пахнущую чесноком, и кричала: «Игорь, садись жрать, пока горячее!» Это раздражало, бесило, но в этом было что-то… живое.
Грубое, но щедрое.
Не требовавшее от него быть кем-то иным, кроме уставшего мужчины, пришедшего домой. — Татьяна, — тихо начал он. — Я не хочу никуда идти.
Я вымотан.
В воскресенье я забираю Дениса на целый день и хочу выспаться.
Она медленно повернулась к нему, её красивое лицо выразило крайнее недоумение, почти оскорбление. — Что?
Но я же уже записалась.
Ресторан бронируется за неделю!
Ты понимаешь, о чём говоришь? — Я понимаю, что устал.
И что наши планы — всегда твои планы.
Мне тоже иногда нужен отдых. — Отдыхать?
Здесь? — она презрительно оглядела комнату, которую он для неё преобразил. — Чтобы вариться в этой… серой обыденности?
Игорь, я не для этого с тобой.
Я приношу в твою жизнь красоту, стиль, уровень.
А ты предлагаешь отдыхать.
Как твой быт с… с твоей жирной Еленой.
Это прозвучало как пощёчина.
Но не обидная, а отрезвляющая.
Внезапно он ясно увидел ситуацию.
Он сбежал от одного вида рабства — грубого, шумного — и добровольно надел на себя другое: изящное, тихое, но куда более беспощадное в своей холодной эгоцентричности.
Елена хоть что-то отдавалa: свой неукротимый темперамент, свою энергию, свою заботу-тиранию.
Татьяна только потребляла.
Потребляла его деньги, время, силы, остатки самоуважения, выкачивая их под соусом «красоты и уровня». — Ты права, — неожиданно для себя спокойно произнёс он. — Ты не для этого.
И, видимо, я тоже не для этого.
Он поднялся, прошёл в спальню и начал медленно складывать её вещи в спортивную сумку.
Татьяна застыла в дверном проёме, наблюдая за ним с растущим недоверием. — Ты что, это… собираешься выгнать меня?
Из-за какой-то глупости? — Это не глупость, Татьяна.
Я думал, что хочу тишины и тонких линий.
Но снова ошибся.
Прости.
Татьяна уходила со скандалом.
Оказалось, она тоже умеет быть весьма шумной.
Она кричала, что потратила на него своё драгоценное время, и что он должен ей ноги целовать за то, что снизошла до такого деревенщины.
Много было сказано с её стороны.
И вот он снова остался один.
Прошли неделя.
Месяц.
И в эти долгие, тихие вечера, когда он мыл одну-единственную тарелку после ужина, его мысли всё чаще и чаще, против его воли, возвращались к Елене.
Он вспоминал не её крики, а странные, выпадающие из общего шума моменты.
Как она, вся взъерошенная, сидела ночью с заболевшим Денисом на руках, качая малыша и бормоча что-то.
Как однажды, после особенно удачного рабочего проекта, испекла пирог и поставила его на стол с видом, будто это торт от лучшего кондитера города.
Как она могла искренне и громко рассмеяться над глупой шуткой по телевизору, и этот смех, против его воли, вызывал у него улыбку.
Он думал о её заботе.
Грубой, навязчивой, лишённой изящества, но заботе.
Она спрашивала, поел ли он, пусть и крича это с кухни.
Она покупала ему носки.
Она была рядом с ним в этой жизни.
Татьяна же была красивой картиной, которую нужно было охранять и освещать.
Мысль вернуть Елену постепенно, словно ядовитый сорняк, прорастала в его сознании.
Это было признанием собственного поражения на всех фронтах.
Может, это и есть его крест?
Возможно, он просто не создан для какой-то иной, «правильной» жизни?
Возможно, этот шум — его цена за то, чтобы не быть одному, за то, чтобы каждый день видеть сына?
Он взял телефон.
Палец застыл над её номером.
Сердце бешено колотилось, в горле пересохло.
Сделать этот звонок означало сдаться.
Признать, что весь его болезненный путь к свободе был ошибкой.
Унизить себя.
Но жить дальше в этой ледяной, одинокой пустоте… сил не оставалось.
Он всё же набрал номер.
Сигналы шли долгими, мучительными гудками.
Он уже почти положил трубку, когда на том конце сняли. — Алло? — прозвучал её голос, и в нём не было ни капли удивления, словно она ждала этого звонка.
Ждала с того самого дня, когда он ушёл.
Игорь закрыл глаза.
Перед ним стояло первое слово.
От этого слова зависело всё, что будет дальше.
Он глубоко вздохнул, готовый признать поражение и вернуться в прошлое, из которого с таким трудом выбрался.
