Тамара молча сложила свои вещи.
Не чемоданы, а лишь сумку.
Несколько футболок, зарядное устройство, паспорт.
Вышла тихо, словно вор.
Но в этой истории вором была не она.
Её лишили покоя, доверия и чувства уюта.
Дом… — теперь это слово звучало для неё как издёвка.
На автобусной остановке она стояла, ощущая пустоту внутри.
Хотелось кричать, но рот словно заклеен.
Позвонить маме — не решалась.
Мама ответит: «Я же тебя предупреждала».
Подруге — стыдно.
Работе — всё равно.
Вечером Тамара вернулась.
Не от желания, а потому что негде было переночевать.
И в надежде, что Игорь наконец заговорит.
Скажет хоть что-нибудь.
Встанет рядом.
Но вместо этого она увидела, как они вдвоём — мать и сын — пьют чай и обсуждают, какие шторы лучше повесить в спальне.
Старые выцвели, говорит Людмила Ивановна, нужно повесить плотные занавески.
И ковёр с узором — чтобы было уютнее. — «Добрый вечер, — вошла Тамара и без слов повесила пальто. — Тамарочка, мы тут как раз интерьер обсуждаем!
Присоединяйся», — бодро сказала свекровь, зачерпывая мёд ложкой. — «В „ДомРемонт“ видела замечательные гардины!
Игорь говорит — надо менять».
Тамара взглянула на мужа.
Тот отводил взгляд.
Уткнулся в кружку. — «Я вам мешаю?» — вдруг спросила она. — «Или, может, мне съехать?
Чтобы вы тут всё обустроили без меня?» — «Тамара… — тихо начал Игорь. — Не начинай, пожалуйста». — «Нет, давай начнём.
Если вам вдвоём удобнее — скажите прямо.
А я… я как-нибудь», — ответила она. — «Никто тебя не выгоняет», — вмешалась Людмила Ивановна. — «Просто ты вечно ходишь с таким лицом.
Будто на похоронах.
Жить так тяжело, понимаешь?
Игорёк и так устает.
А ты со своей обидой.
Может, действительно поживи у меня?
Переключишься, отдохнёшь». — «А вы?» — прищурилась Тамара. — «Вы останетесь здесь?
С Игорём?
Жить?» — «Ну а что мне делать?
У меня пенсия двенадцать тысяч гривен.
Снимать жильё за двадцать пять — это смешно.
А в Коблево скоро снег.
У меня давление».
Тамара замолчала.
Села.
Молча наливала воду.
Поставила стакан.
Смотрела прямо в глаза свекрови. — «Вы же не Киев делите.
Вы сына делите.
Хотите вернуть его себе, словно в детстве игрушку». Людмила Ивановна поджала губы: — «А ты у нас — жертва?» — «Нет, я просто жена.
Которая устала быть между». — «Так уходи.
Кому не нравится — дверь открыта», — свекровь улыбнулась ядовито, и в её глазах промелькнула та самая злобная искра, которой Тамара так боялась. — «Мама!» — внезапно вскрикнул Игорь. — «Зачем ты так?» — «А что я сказала?
Разве не так?
Вы как кошка с собакой.
Я хоть честно говорю, а ты — нет.
Ходишь весь в себе, молчишь, боишься ей правду сказать в глаза». — «Я никого не боюсь!» — выпалил Игорь. — «Я просто… не хочу скандалов!» — «А ты подумай, почему они возникают.
Может, потому что ты молчишь, когда надо говорить?»
Он хлопнул по столу ладонью. — «Всё!
Хватит!
Я устал!
Тамара, я тебя люблю, но ты… ты меня глушишь своей обидой.
А мама… она просто хочет пожить немного.
Почему ты не можешь понять?» Тамара поднялась. — «А ты пойми.
Мне не нужно, чтобы ты был между.
Мне нужно, чтобы ты был рядом».
Он молчал.
В ту ночь она снова не сомкнула глаз.
И писала.
Прямо в заметки на телефоне.
О том, как семьи рушатся не из-за громких ссор, а из-за молчания.
Из-за несказанных слов.
Из-за маминой капли, что точит камень.
И из-за мужей, которые становятся детьми, когда должны быть мужчинами.
На следующий день Тамара рано поднялась.
Оделась, как на бой — джинсы, футболка, волосы собраны в хвост.
Собрала все свои вещи в два пакета.
