Будто мама прямо на кухне заявила, что им пора уходить.
А он — ни звука в ответ.
Ни возражения, ни поддержки. «Ты же знал…» — снова и снова звучало в голове, словно назойливая муха, бьющаяся о стекло. — Игорь… — прошептала она, повернувшись к нему. — Ты правда знал, что она вернётся?
Он вздохнул, не открывая глаз: — Да не всё так просто… Просто она позвонила, сказала, что в Коблево влажно, давление скачет.
Я подумал, поживёт недельку — и вернётся обратно.
Что тут такого? — «Что тут такого»?
Она говорит, нам нужно освободить Киев.
Мол, мы с тобой зря сидим тут без детей.
И место занимаем! — Да ну, Тамар, ты же знаешь маму.
Она любит размышлять… А выселить нас — ну что ты… Она не сможет, даже если захочет.
Тамара молчала.
Потом вдруг села. — Сможет, Игорь.
И ты это прекрасно знаешь.
Она владеет половиной Киева.
Захочет продать свою часть — и сюда кто-нибудь чужой въедет.
Или подаст в суд на раздел.
Ты не понимаешь?
Он сел рядом, зевнул, потер глаза. — Ты всё преувеличиваешь.
Мама не такая. — Она именно такая, Игорь.
Просто ты не хочешь видеть её в этом свете.
А я — вижу.
На следующий день Людмила Ивановна достала из кладовки старую коробку и начала извлекать документы.
Прямо на кухне, при Тамаре.
Расстелила плёнку, щёлкнула степлером — как адвокат на заседании. — Вот здесь, Тамарочка, выписка.
Половина Киева принадлежит мне.
Ты, может, что-то неправильно поняла.
Я никого не выгоняю, но… — она подняла глаза и внимательно посмотрела на невестку. — Зачем жить втроём, если можно всё устроить проще? — Проще кому? — резко спросила Тамара. — Всем нам.
Мне — чтобы не снимать жильё на старости, вам — чтобы съёмка ушла, может, наконец, решитесь… на ребёнка, например.
Тамара не выдержала.
Засмеялась.
Сухо, с отчаянием. — Вы серьёзно думаете, что кто-то захочет рожать в условиях, когда его выгоняют из дома, где он живёт? — Не преувеличивай.
Ты молода, здорова.
И потом, это мотивация.
Ты думаешь, я ради выгоды считаю метры?
Если бы хотела, давно бы продала свою долю какому-нибудь холостяку — и в Коблево деньги бы отдала строителям. — Тогда почему не продали?
Людмила Ивановна прищурилась: — Потому что я хочу, чтобы мой сын жил хорошо.
А он живёт… будто в тени.
Тамара отошла на шаг. — В чьей тени?
В моей? — Подумай сама, Тамарочка.
Ты хозяйка?
Нет.
Ты мать?
Нет.
Карьера?
Тоже нет — бухгалтер в поликлинике.
Ты просто… присутствуешь.
А я не хочу, чтобы мой сын так жил.
У него есть потенциал, энергия.
А с тобой он словно гаснет. — А он тебе сам это говорил? — Он не обязан.
Я мать, я вижу всё. «Вижу»… — в голове Тамары вспыхнуло.
Это уже не простое раздражение.
Это был болезненный удар.
Надменный, точный, колкий.
Вечером Игорь пришёл поздно.
Сказал, что был у друга, обсуждали проект.
Тамара встретила его молчанием.
Ужин стоял холодный, накрытый тарелкой.
Свекровь, конечно, не тронулась — сказала: «Ужинать в девять вечера — это уже не жизнь, а издевательство над желудком». — Нам нужно поговорить, — тихо произнесла Тамара, когда они остались вдвоём. — Дай угадаю: опять про маму? — Нет, Игорь.
Про нас.
Он замолчал.
Она подошла, села напротив. — Ты молчишь, смотришь сквозь меня, защищаешь меня, но только когда мамы нет рядом.
А когда она говорит, что я никто, ты молчишь.
Она хочет нас выжить.
А ты… — А я что? — А ты ей помогаешь.
Игорь вскочил. — Тамара, ну хватит!
Она просто пришла пожить!
А ты устроила драму! — Я устроила? — Тамара тоже поднялась. — Я живу в страхе, что завтра сюда придёт участковый с документами о разделе имущества!
Я в этом доме — чужая!
И ты, Игорь… Ты даже не пытаешься меня понять. — Может, тебе только кажется? — выдохнул он.
Тамара замерла на мгновение. — Теперь я точно знаю.
Не кажется.
На рассвете Тамара встала раньше всех.
Если точнее — просто не сомкнула глаз.
Людмила Ивановна ещё сопела в зале, растянувшись на диване, укрывшись пледом, который Тамара когда-то сама вязала Игорю на Новый год.
Кот грелся у неё в ногах, словно в крепости.
