Она отступила. – Всё.
Не нужно.
Я больше не твоя… Не «твоя девочка», не «твоя женщина».
Я — сама по себе.
И я перестаю быть удобной.
Он застыл.
Затем тихо усмехнулся. – Ты считаешь, справишься одна?
Она глубоко вздохнула.
Улыбнулась впервые за много недель.
Тёпло.
Грустно.
С самой собой настоящей внутри. – Я справлюсь.
Главное — чтобы тебя рядом не было.
Он не ушёл сразу.
Алексей собирал вещи медленно, с театральными паузами, молчал, словно надеялся, что она рухнет ему на грудь, заплачет, упрётся кулачками в плечо и прошепчет: «Пожалуйста, не уходи».
Но Татьяна просто стояла в дверях кухни, с мокрым полотенцем в руках, наблюдая, как он нервно и шумно упаковывает свои вещи, словно каждый носок и зарядное устройство — оружие. – Ты ещё пожалеешь, – бросил он в последний момент, крепко сжимая ручку чемодана. – В этом я уверен.
Но не из-за тебя, – ответила она и закрыла дверь.
С долгожданным глухим щелчком.
Первое утро без него показалось странным.
Воздух, казалось, больше не сжимал горло и не давил на грудь.
Он просто существует.
И дышать стало легче.
Она пила кофе в своей любимой чашке – держала ручку в правой руке.
Включила музыку — ту самую, под которую он всегда морщился.
Босиком ходила по квартире, громко топая.
Плакала.
Тихо, свободно.
Но всё не стало просто сразу.
Первые дни были тяжёлыми.
Руки невольно тянулись к телефону.
Хотелось сказать: «Может, ты был прав?..» Желание вновь стать «маленькой и хорошей» было сильным, потому что взрослеть страшно.
Но рядом оказались те, кого она раньше зачем-то исключила из своей жизни. – Доченька, – мама приехала с её любимыми пельменями с мясом и картошкой – Всё будет хорошо, ты же знаешь.
Главное — не возвращайся туда, где тебя ломают. – Ты ни в чём не виновата, – прошептала подруга Лена. – Ты выжила.
Ты выбралась.
И в этом главное.
Татьяна кивала.
И училась заново быть собой.
Она вспомнила, как любила рисовать.
Достала из шкафа старую коробку с кистями.
И начала.
Сначала — неуверенно, по вечерам, прячась от самой себя.
Потом — каждый день.
На кухне, на балконе, на закате.
Она создала свою первую картину.
Женщину — спиной, у окна.
Волосы развевались ветром, спина была прямая, словно струна.
Без лица.
Ведь лицо — ещё в поиске.
Но осанка… осанка уже её собственная.
Через месяц она зашла в кафе.
Тот самый, где когда-то встретила его.
Улыбнулась официанту.
Заказала двойной капучино.
И заметила взгляд молодого человека за соседним столиком.
Он хотел заговорить, уже приподнялся.
Но Татьяна поднялась, коротко кивнула ему — и вышла.
Не из страха.
А потому что впервые за долгое время поняла: сейчас ей никого не нужно.
Ей хочется быть с самой собой.
Не удобной.
Не послушной.
Не под чужие ожидания.
А собой.
И больше она не избегала зеркал.
Наоборот.
Каждое утро долго смотрела в них — пристально, словно в глаза подруге, которую когда-то предала, а теперь училась ей снова доверять.
Иногда всё ещё было страшно.
Иногда — одиноко.
Но каждый день, выходя из дома, она повторяла себе: – Я — не вещь.
Я — не слабость.
Я — человек.
И больше никому не позволю переписывать себя.
И мир отвечал ей.
Шаг за шагом.
Светом в окне, добрым продавцом книг, ветром в волосах, каплями дождя по стеклу… И свободой.
Той, что начинается не с двери, а внутри себя.
