Алексей смотрел на неё сквозь стекло.
В его взгляде застыл ужас — ужас человека, который внезапно осознал, что с ним сыграли в открытую. — Алексей, — громко произнесла она, чтобы он обязательно услышал. — Ты сам всё подписал.
Ты сделал выбор самостоятельно.
За тобой ухаживать будет та женщина, которой ты отдал квартиру.
Это справедливо. — Ольга!
Ты не имеешь права так поступать!
Это черство! — вскрикнула Ирина.
Прохожие у подъезда начали оглядываться. — Я подам на алименты!
На содержание нетрудоспособного родителя! — Подавай, — спокойно ответила Ольга. — Суд назначит Марине несколько тысяч гривен в месяц.
На эти деньги и сиделку наймёшь на пару часов в неделю.
А всё остальное время — сама, дорогая.
Сама.
Она развернулась и направилась к домофону. — Ольга! — звали её вслед Алексей.
Он открыл дверь и пытался выбраться, но ноги не слушались. — Олюсь!
Прости!
Забери меня!
Она отдаст меня в интернат!
Ольга остановилась.
Сердце колотилось в горле.
Жалость?
Да, была — резкая, словно игла под лопатку.
Пятнадцать лет рядом.
Первое слово дочери, новогодние ёлки, тёплые зимние утра, когда казалось — навсегда.
Но тут же вспомнились мамины слова про бумеранг.
Похоже, он вернулся. — В интернат не сдаст, — произнесла она, не оглядываясь. — Там у тебя прописка.
Если попытается выгнать — вызовешь полицию.
Ты взрослый человек, Алексей.
Разберёшься.
Дверь подъезда захлопнулась, отрезая крики.
Ольга вошла в лифт, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
Дыхание пришло в норму только на четвёртом этаже.
В квартире пахло выпечкой — Марина пекла шарлотку. — Мам, они уехали? — спросила дочь, выглядывая из кухни. — Уехали, Маринка. — А что с папой будет?
Ольга на мгновение замолчала. — Папа теперь будет жить со своей женой в своей бывшей квартире.
Всё так, как он сам решил.
Она подошла к окну.
Внизу, у подъезда, машина Ирины всё ещё стояла.
Они ссорились.
Ирина размахивала руками.
Алексей пытался схватить её за рукав.
Потом она резко села за руль, и он кое-как забрался на пассажирское сиденье.
Машина тронулась и уехала.
Ольга задернула шторы.
Налила себе чашку чая.
Руки слегка дрожали, но на душе было удивительно пусто и чисто — словно после генеральной уборки, когда наконец избавляешься от всего старого и ненужного, что годами только занимало место и мешало дышать. — Чай будешь? — спросила она дочь. — Буду.
С корицей.
Жизнь шла дальше.
И это была именно её жизнь.
