Ольга наслаждалась своим салатом с тунцом и авокадо.
Иван разогрел щи, и их насыщенный, ароматный запах заполнил кухню, перебивая едва уловимый лимонный аромат соуса.
Они ели молча, и это молчание напоминало дуэль — столкновение двух миров, двух взглядов на жизнь.
Так началась их новая действительность.
Каждый вечер он приносил еду от матери, отвергая её блюда и оправдываясь, что «маму нельзя обижать, она ведь старалась».
Их совместные ужины превратились в противостояние: на одном конце стола — его тарелка с тушёным мясом или супом, на другом — её легкий ужин.
Он перестал интересоваться её желаниями.
Она прекратила готовить для двоих.
Их общее пространство постепенно захватывалось чуждым влиянием.
Следующий удар случился в пятницу.
Иван принес две фотографии в тяжёлых деревянных рамках.
На одной была его мать, Наталья Петровна, стоящая в саду с гордо поднятым букетом лилий.
На второй — семейный снимок с прошлогоднего праздника, где присутствовали все, кроме Ольги.
Он не повесил их на стену, а поставил на полку в гостиной, превратив её в своего рода алтарь чужой семьи.
Теперь, куда бы ни шла Ольга, она ощущала строгий взгляд свекрови.
Она не проронила ни слова.
Однако перестала вытирать пыль с этой полки.
Спустя несколько дней рамки покрылись серым налётом, словно старинные надгробия.
Ольга убирала всю квартиру, но обходила этот угол, словно он был заражён.
Это был её тихий протест, её скрытая война.
Кульминация наступила в среду.
Иван, собираясь на работу, рыскал в шкафу в поисках чистой рубашки.
Ящики гремели, вешалки скрипели. — Оля, где мои рубашки? — его голос звучал раздражённо. — Мне нечего надеть!
Она сидела за столом, листая новости в телефоне, держа в руке чашку чая. — Я их не гладила, — спокойно ответила она. — Как это — не гладила? — он вышел из спальни, его лицо покраснело. — Почему? — Я постирала и погладила свои вещи в понедельник, — сказала она, не отрываясь от экрана.
Он замолчал, обдумывая её слова.
Затем поспешил в ванную.
Корзина для белья почти пуста, в ней лежали только его рубашки, брюки и футболки. — Ты стирала только свои вещи? — в голосе звучали удивление и злость. — Да, — она сделала глоток чая. — Я не ем еду твоей мамы.
Было бы странно, если бы я стирала твои вещи.
Зачем же мне тогда уделять внимание твоим?
Теперь у каждого своя хозяйка.
Ты выбрал себе её.
Он посмотрел на неё, на её спокойное лицо и осознал своё поражение.
Он пытался задеть её, заставить чувствовать себя чужой, но она просто исключила его из своей жизни, оставив рядом лишь физическое присутствие.
Их дом превратился в поле боя, разделённое невидимыми границами.
Смотря на гору своего белья, он понял, что остался в одиночестве на своей стороне.
Прошёл месяц.
Квартира стала зоной отчуждения, где каждый вел свою отдельную жизнь.
Они почти не общались, обмениваясь лишь короткими бытовыми фразами.
Иван неумело пытался справляться со стиркой, однажды испортив дорогую рубашку, смешав её с цветным бельём.
Она полиняла, превратившись в пятнистую серость.
Он выбросил её, ругаясь.
Ольга, проходя мимо, не оглянулась.
Её это не касалось.
Он питался материнской едой, которую приносили в больших контейнерах, или заказывал еду на дом.
Их жизни текли параллельно, но не пересекались.
Тишина в доме стала плотной, словно густой туман.
Это была не тишина уюта, а тишина пустоты, где уже ничего не могло зародиться.
