За окном проносились машины, рассекали тьму желтыми полосами фар.
Квартира казалась необычайно просторной.
Никто не требовал накрыть на стол, не упрекал в плохом настроении, не угрожал перекрыть финансовый поток.
В начале двенадцатого на стене прихожей раздался резкий, истеричный треск.
Звук раздражал нервы.
Тамара медленно подошла к пластиковой панели.
Зазвонил домофон.
Она ответила: «Ключи у консьержа. Там же список вещей, которые я собрала». — Таня, открывай скорее! — из динамика прозвучал сиплый, заплетающийся голос мужа. — Почему я не могу вставить свой ключ?
Что за бессмысленные игры?
Мужики со мной поднялись, давай на стол собирай!
Наступила глубокая пауза.
Ирония момента была зашкаливающей: человек, обещавший ей голодный и одинокий вечер, теперь сам стоял на холодном бетоне и требовал заботы. — Завтра подаю заявление в мировой суд, — ровным голосом произнесла хозяйка квартиры. — Разговор окончен.
Сюда больше не заходи, сразу вызову дежурный наряд. — Открывай немедленно!
Ошибся я с блокировкой, банковский сбой! — голос Алексея резко сменился с агрессивного на жалобный, пытающийся оправдаться, но вскоре снова зазвучал гневно.
Он ударил кулаком по металлической створке подъезда. — Да кому ты нужна в свои годы?!
Сама за мной прибежишь!
Женщина отняла трубку от уха и резким движением выдернула вилку аппарата из розетки.
Сухой щелчок окончательно прервал двадцатилетний диктат.
Он стоял у подъезда в десять вечера с чемоданом чужих решений.
Собственные решения дали о себе знать быстро.
Всю совместную жизнь он мастерски нарушал ее личные границы, искусно регулируя подачу семейного кислорода.
Ему нравилось чувствовать себя неприкосновенным автором их судеб.
