Игорь попытался изобразить праведный гнев, стукнув кулаком по столу, но промахнулся — папка с бумагами упала на пол, рассыпав листы веером.
Он наклонился, чтобы собрать их, ударился головой о край стола и тихо застонал.
Он выглядел, словно выброшенная на берег медуза — такой же бесхарактерный и жалкий в своей попытке укусить. — Сынок! — строго произнесла Людмила Ивановна. — Ты что, пожалел матери кусок бетона?
Мы же семья!
И тут Игорь сломался.
Вся его показная бравада, весь пафос «главы семьи» рассыпались в прах. — Нет! — вскричал он. — Я ничего подписывать не собираюсь!
Это моя квартира!
А ты, мама, могла бы хоть на балконе огурцы выращивать!
А ты, Тамара…, ты… — Я всего лишь зеркало, Игорь, — прервала я его, поднимаясь. — Я отразила твою наглость, и тебе не понравилось увиденное.
Сделка сорвалась.
Конец последовал стремительно.
Через неделю я продала дачу дяде Владимиру.
Он предложил отличную цену без торга, так как давно мечтал расширить свои владения.
На вырученные средства, прибавив свои сбережения, я приобрела небольшую студию — на своё имя, разумеется — чтобы сдавать её и получать дополнительный доход каждый месяц.
Когда Игорь узнал, что «родовое гнездо» (в котором он не прибил ни гвоздя) ушло «этому бандюгану», он попытался устроить скандал.
Он кричал, топал ногами и обвинял меня в предательстве интересов семьи.
Я выслушала его ровно пять минут.
Затем молча выставила его чемодан в коридор. — Иди, Игорь, к маме.
Там теперь твоя «семья».
А здесь живу я.
И знаешь, мне одной здесь будет гораздо просторнее.
Он ушёл, бормоча проклятия, сутулясь и волоча за собой чемодан с порванной ручкой.
А я налила себе чай и открыла книгу ровно там, где меня прервали неделю назад.
Жадность — удивительный порок.
Она похожа на кривое зеркало: человеку кажется, что он видит в нём горы золота, а на самом деле он смотрит в бездну собственного одиночества.
И когда дно достигнуто, винить некого, кроме того, кто держал молоток в руках.
